Ибо следует помнить, хоть и не мне здесь говорить о том, как чист был господин инфант, девственник до последнего дня, сколько добрых деяний совершил он за свою жизнь. Ибо то была бы длинная повесть. Но король Альфонсо велел перенести тело своего дяди в Ба-талью и положить его в часовне, построенной королем Хуаном, где покоятся также упомянутый король Хуани королева Филиппа, мать господина моего принца, и все пять братьев инфанта».

Он был сильного и крупного сложения, говорит Азурара, с крепкими, как ни у кого, руками и ногами. Он от природы имел красивую наружность, но от постоянных трудов открытое солнцу лицо его потемнело, выражение было строгим, а в гневе — ужасным. Храбрый сердцем, с острым умом, он имел страсть к великим свершениям. Стремление к роскоши и алчность не находили себе пристанища в его душе. Ибо с молодых лет перестал он употреблять вино, и, более того, обычно передавали, что он провел дни свои в нерушимом целомудрии. Он был так щедр, содержал такой знатный двор, основал для молодых людей своей страны такую большую и такую прекрасную школу, что ни один некоронованный принц Европы не шел с ним в сравнение.

Ибо все лучшие люди его народа и, более того, выходцы из чужих земель находили при его дворе радушный прием, так что порой удивительно было наблюдать и слышать там смесь языков, людей и обычаев. И никто из пришедших к нему с честью не покидал двора без какого-либо доказательства его расположения.

Лишь к себе он был суров. Все дни его проходили в труде, и нелегко поверить и то, как часто проводил он ночи без сна, возмещая неустанной своей деятельностью слабости других. Его достоинства и добродетели слишком велики, чтобы их можно было исчислить: мудрый и глубокомысленный, удивительных познаний и ровного поведения, учтивый в разговоре и манерах и весьма достойный в обращении; и вместе с тем ни один подданный самого низкого сословия не умел выказать более покорности и уважения своему господину, чем сей дядя своему племяннику с самого начала его царствования, когда король Альфонсо был еще в несовершенных летах. Стойкий в несчастьях и смиренный в удаче, господин мой инфант никогда не питал ненависти или злого умысла к кому бы то ни было, даже если его горько обижали, так что иные, говорящие так, словно им все известно, сказывали, что он не хотел воздавать за зло, а впрочем, был совершенно нелицеприятен. Так, они жаловались на то, что принц простил иных из его солдат, бежавших от него при атаке Танжера, когда он подвергался величайшей опасности. Он был всецело предан общественному служению и всегда с радостью брался за новые проекты для блага государства, принимая расходы на свой счет. Он прославился, воюя с неверными и миротворствуя всем христианам. И был всеми любим, ибо он любил всех, никогда никого не оскорбив, никогда никому не отказывая в должном уважении и любезности, как бы ничтожен ни был человек, не забывая, однако, своего положения. Никто никогда нс слышал, чтобы с уст его слетело грубое или неприличное слово.

Но более всего он был послушен святой церкви, посещая все службы и следя за тем, чтобы в его часовне они отправлялись столь же торжественно, как и во всяком кафедральном соборе. Он почитал все святое и любил оказывать почести и творить благо всем служителям веры. Чуть ли не половину года проводил он в посте, и нищие никогда не уходили от него с пустыми руками. Его сердце не знало иного страха, кроме страха согрешить.

Сама по себе жизнь Генриха, быль может, и не представляет большого интереса. Мы видели, какое множество направлений истории и прогресса — христианского мира, Португалии, науки — пересеклось в этой жизни. Греческая и арабская географии — и сумма сведений, и практические исследования — в той же степени служили материалом, который он обнаружил и употребил для своей работы, в какой и записки христианских паломников, торговцев и путешественников предшествующего тысячелетия. Исследовательская и экспансионистская энергия, которую норманны принесли в Европу, вызвав непосредственно движение крестоносцев, производила в Португалии XV в. совершенно такое же действие, что и во Франции, Италии и Англии XII и XIII вв.; после неудачи сирийских крестовых походов испанский их вариант — величайший из общественных и религиозных переворотов средневековья — увенчался таким успехом, что победоносные испанские христиане смогли заняться поисками новых миров, подлежащих завоеванию. И мы видели, что любой аспект жизни и деятельности принца необходимо сообразуется с прогрессом науки XII, XIII и XIV вв., особенно в области эволюции географических карт и планов, с великим распространением путешествий по суше и с новыми начинаниями в океанских плаваниях. Обратимся теперь ненадолго к неисчислимым итогам этой жизни, которой предшествовали столь обширные и продолжительные приготовления.

Ибо, если нам ясно, что труд этот не мог совершаться без многосторонних приготовлений в историческом прошлом, точно так же трудно понять, каким образом великие достижения следующего поколения, поразительного XVI века, который наступил вслед за веком придворных и учеников Генриха, могли бы осуществиться без импульса, который он дал, и без знания, которое он распространил.

Ведь дело не в том только, что его моряки сломали стену суеверного страха и проникли в неведомый юг на расстояние приблизительно в две тысячи миль; не только в том, что между 1442 и 1460 гг. европейцы перешли восточные и южные пределы, столь давно положенные им преданиями; не в том лишь, что самая трудная часть африканского берега, между Бохадором и Гвинейским заливом, была благополучно пройдена и что морской путь в Индию был открыт более чем наполовину. Все это так. Однажды обогнув южный мыс, Васко да Гама очутился вскоре не в неизведанном и нехоженом океане, но в начале одного из великих торговых путей магометанского мира. Большая часть расстояния между отдаленнейшей точкой, достигнутой принцем, и южным мысом Доброй Надежды была пройдена за две экспедиции, в четыре года (1482–1486).

Но были вещи и поважнее. Генрих не просто совершил первые и самые трудные шаги в направлении его великой главной цели — изыскания пути к Индии вокруг Африки; не просто начал обращать туземцев, просвещать прибрежные племена и колонизовать некоторые торговые области; он сверх всего этого основал ту школу мысли и дела, которая совершила все великие открытия, столь безусловно затмившие его собственные.

Из этой школы вышли; Колумб, который обнаружил западный путь к Индии, исходя из сведений, добытых благодаря попыткам Генриха пройти югом и востоком; Бартоломео Диас, который достиг самой южной точки старосветского материка и, обогнув ее, открыл европейским морякам Индийский океан; да Гама, который первым из этих моряков собрал плоды девяностолетних трудов, впервые проплыв от Лиссабона до Калькутты и обратно; Альбукерк, основавший первую колониальную империю современной Европы, первую большую провинцию христианства, торговый доминион португальцев на Востоке; Магеллан, окончательно доказавший то, что все великие открыватели предполагали, — что земля кругла; безымянные смельчаки, которые, по-видимому, добирались до Австралии еще прежде 1530 г.; картографы, оставившие нам первую настоящую карту мира. Поэтому невозможно измерить историческое значение принца одними вещественными достижениями его усилий. Если дела его представляют собой нечто несравненно более значительное, чем просто эпизод португальской истории, то это потому, что его труды были бесконечно перспективны, потому, что он положил верное основание для дальнейшего продвижения Европы и христианства, потому, что он был вождем подлинного Ренессанса и Реформации.

Бывают деятели, представляющие национальный интерес; другие, еще менее того, имеют значение частное или местное; третьи же всегда дороги нам человечески, как люди, испытывавшие обыкновенные желания и страсти и прожившие обыкновенную жизнь, сообщив ей собственную яркость и напряженную силу; бывают и такие, которые выступают в большей или меньшей степени как настоящие преобразователи хода мировой истории, без которых все наше современное общество, вся наша гордая цивилизация были бы совершенно иные.