Грустные и притихшие улицы Августова закончились. Мягкая песчаная полевая дорога вилась между сосен. Справа слышались равномерные глухие всплески. Это шумели волны. Мы приближались к берегу озера Нецко. Через несколько минут показались позиции дивизионной артиллерии. Батарейцы знали о предстоящей разведке. В случае необходимости они должны прикрыть разведчиков огнем. Артиллеристы жмут руки разведчикам. Желают счастливого пути. Вот и полковые «сорокапятки». Навстречу нам отделились от опушки только что соскользнувшие с деревьев разведчики-наблюдатели. Это был передний край. Наша траншея в нескольких метрах впереди леса. Она одним концом упиралась в озеро.

Зашуршала, осыпаясь, земля. В траншею один за другим спрыгнули саперы.

— Проход готов, — коротко доложил Нарыжному старший.

Разведчики сидели на дне траншеи и торопливо в последний раз перед поиском затягивались самокрутками.

— Пошли, — негромко, но внятно проговорил майор, дождавшись, пока луна не спряталась за тучи. И, ловко вспрыгнув на бруствер, подал поляку руку.

Мы были уже на нейтральной полосе, в «нейтралке», как сокращенно называли ее фронтовики. Странное чувство испытываешь здесь. Впереди уже нет «своей» земли.

Свое здесь только плечо товарища. Мы шли пригнувшись, почти в след друг другу, по узкой обрывистой тропинке, тянувшейся возле самого берега озера. Казалось невероятным, как наш проводник в абсолютной темноте может так быстро и безошибочно ориентироваться на местности. Конечно, ведь это была его земля. Здесь он вырос, здесь ему знакома и близка каждая тропка.

До немецкого боевого охранения было, по нашим расчетам, совсем близко, когда случилось непредвиденное. Нет, немцы нас не заметили. Иначе бы нам, конечно, несдобровать. Вся местность перед своими позициями была у гитлеровцев пристреляна. Просто они, как обычно, пустили несколько мин наугад. И осколком одной из них ранило нашего проводника в кисть левой руки. Воробьев быстро и ловко наложил ему повязку. Мы не услышали ни единого стона. Майор чуть слышным шепотом предложил поляку вернуться. Ответом было короткое «Нет!». Поляк выразительно прижал руку майора к своей ноге, как бы давая понять: ноги в порядке, дойду.

Теперь мы были недалеко от проволочного заграждения, возле боевого охранения противника. Выглянула луна, заставив нас надолго прижаться к холодной, но спасительной земле. Наконец она уплыла за тучи. Стало совсем темно. Старший группы захвата лейтенант Виноградов сжал кисть здоровой руки поляка. Это был сигнал «вперед», Разведгруппа скользнула к берегу. Разведчики словно растаяли в темноте.

Следует сказать несколько слов и о том, как был организован этот поиск. Разведгруппа в этот раз была разделена на три группы. Две группы — захвата и ближнего обеспечения — ушли в тыл гитлеровского боевого охранения. Третья группа, самая большая, осталась перед проволочным заграждением. Ее задачей было обеспечить отход разведчиков. Эту группу возглавлял командир разведроты старший лейтенант Калямин. Здесь же находился и начальник разведки дивизии Нарыжный, руководивший поиском.

Сигнализация для нашей артиллерии — ракетами. Майору была дана телефонная связь с переднего края.

И вот через несколько минут после ухода группы Виноградова к майору подполз один из двух связистов, включенных в нашу разведку. Он доложил, что на линии порыв и вблизи повреждения не обнаружено.

Нарыжный тут же приказал связисту проверить линию. В обычной обстановке для этого дела было достаточно одного человека. Но мы находились на нейтральной полосе, и майор приказал вместе со связистом идти мне и одному из разведчиков.

— Проверите линию, устраните повреждения и ждите нас на своем переднем крае, — шепотом отдал мне распоряжение майор.

Возражать было бесполезно. Тем более что еще до поиска Нарыжный вообще долго не соглашался брать меня с собой. Аргумент был простой:

— Переводчик у меня один. А в разведке всякое бывает. Чего будет стоить пленный, если разговаривать с ним будет некому?

В конце концов майор нехотя согласился взять и меня с собой. А теперь был удобный предлог спровадить меня обратно. И мы отправились вдоль линии. Возвращение прошло без особых приключений. Примерно на половине пути мы обнаружили обрыв. Провод был перебит. Связист быстро устранил повреждение.

…Томительно тянутся минуты ожидания. Уже больше получаса я сижу на дне траншеи. К уху плотно прижата телефонная трубка. Но вот, наконец, раздается радостный голос Нарыжного:

— Полный порядок! Пошли обратно.

Я передал трубку связисту и бросился в расположенную рядом землянку командира стрелковой роты. Вызвал командира артдивизиона. Сообщил, что разведчики возвращаются.

В ту минуту, когда я вернулся в траншею, вдалеке послышались выстрелы. В небо взвилась зеленая ракета. Это был сигнал разведчиков для артиллерии. Земля вздрогнула. Один залп наших орудий следовал за другим. Артиллеристы мощным огневым щитом прикрывали отход разведчиков. Не осталась в долгу и гитлеровская артиллерия. Но бьет она беспорядочно. Лишь изредка где-то рядом грохочут взрывы и вздрагивает траншея.

Вот и разведчики. Разгоряченные поиском, они один за другим спрыгивают в траншею. Здесь и «гостинец» — пленный. На плечах у него фельдфебельские погоны. Последними в траншею спускаются майор Нарыжный, поляк-проводник, разведчики Кужанов, Бечиков и Воробьев.

Поляка хлопают по плечу, стискивают в крепких объятиях. Вдруг проводник мертвенно бледнеет и в изнеможении прислоняется к стенке траншеи.

— Хороши мы, — говорит майор, — он ведь ранен. — И громко добавляет: — Фельдшера скорее сюда!

В самом деле, повязка на руке поляка насквозь промокла. Подбегает фельдшер. Накладывает новую повязку. Уводит поляка в свою землянку.

Тем временем здесь же в траншее начинается допрос. Пленный оказался из штаба батальона. Он накануне вечером пришел во взвод, который нес службу в боевом охранении, чтобы произвести какую-то проверку. Такая «рыбка» нам и была нужна. Фельдфебели — народ осведомленный.

Фельдфебель Вагнер был степенный человек, детина саженного роста, старый служака.

Вагнер давал показания об обороне частей 131-й пехотной дивизии, рассказал кое-что об укреплениях на границе Восточной Пруссии, которые он видел, возвращаясь недавно из отпуска.

Задал я Вагнеру вопрос о настроении в армии, в Германии. Фельдфебель был по-солдатски прямым человеком.

— Настроение дрянь. (Правда, выразился он куда сильнее.) А как ему другим быть? Все вопили, и я тоже: «Победа, победа, Германия превыше всего». А теперь?

Германия лежит в развалинах. Был дома. А дома-то нет. Весь мой город американцы вдребезги разбомбили. Хорошо еще, что жена с детьми вовремя в деревню к родственникам уехала.

— Ну а тут на фронте ничем не лучше. Только и думаешь: не слышно ли с севера гула русских пушек? Там, у Гольдапа, ваши уже на немецкой земле. Кто из нас пережил разгром в Белоруссии (я, например, из-под Минска еле ноги унес), тот знает, что летний удар, конечно, не последний. Того и жди — снова удирать придется. Какое уж там настроение… — Фельдфебель в сердцах махнул рукой. — Службу, ясное дело, несут исправно. Мы, немцы, народ дисциплинированный. Приказ — есть приказ. Но никто уже ни во что не верит. Разве фанатики. Так таких не очень много осталось…

Но что же произошло с момента ухода разведчиков до их возвращения с победой?

Вот изложение рассказа о завершении поиска, который я запомнил со слов Кужанова и Воробьева.

Поляк первым вступил в ледяную воду. Медленно, чтобы не было слышно всплеска, он пошел по пояс в воде вдоль берега. Через несколько десятков метров проводник повернул к берегу. Здесь и было «заветное» место.

Дело в том, что, заминировав берег, гитлеровцы оставили неподалеку от блиндажа боевого охранения узенькую тропочку, по которой солдаты только по ночам ходили за водой к озеру. Эту тропинку наши разведчики-наблюдатели не могли видеть, так как она находилась на обратном скате высотки.