Гитлеровцы, стреляя на ходу, приближались.

Ездовой уложил в снег лошадь, мы залегли вокруг саней. Разведчики короткими очередями отвечали на сильный, но беспорядочный огонь. Воробьев замер у пулемета. Перед каждым из нас лежало по две гранаты.

Немцы были уже в трех десятках метров, когда лай вражеских автоматов резко перекрыли дробный перестук ручного пулемета, гулкие разрывы гранат. Смертоносная строчка трассирующих пуль хлестнула по гитлеровцам. Погасла и снова хлестнула. Еще и еще раз.

Через несколько минут все было кончено. Унося убитых и раненых, гитлеровцы отступили в глубину леса.

Унесли не всех. Почти у самых саней лежало тело убитого. Осмотрели карманы. Никаких документов. Ясно — тоже разведчик.

Дорога опять была пустынной. Как будто и не гремели здесь несколько минут назад пулеметные и автоматные очереди.

Нужно было донести о случившемся комдиву. Я помнил, что на карте примерно в полукилометре к югу от развилки дорог обозначена деревушка. Надо доехать туда, там развернуть рацию. Но едва мы отъехали метров двести от места схватки, как из-за деревьев раздался громкий прерывающийся голос:

— Kameraden! Ich ergebe michl Nicht schießen! (Товарищи! Я сдаюсь! Не стреляйте!)

Мы взялись за оружие.

— Не стрелять без команды, — вполголоса отдал я приказание.

От деревьев отделилась высокая фигура. Это был немецкий солдат, с поднятыми вверх руками он шел прямо к нам. Потом бросил автомат на шоссе. Снова поднял руки и подошел.

Разведчики обыскали немца. Никакого оружия при нем больше не было. Показал пленному: садитесь в сани.

Помчались. Немец, сидевший со мной рядом, все порывался что-то сказать.

Я наклонился к перебежчику. Он прямо мне в ухо проговорил:

— Herr Offizier! Ich habe eine wichtige Mitteilung. (Господин офицер, у меня важное сообщение.)

Сани уже внесли нас на улицу небольшой деревушки. Зашел в первый окраинный домик.

— Что вы хотите сообщить? — спросил я у пленного.

И вот что сказал немецкий солдат.

Их 541-я дивизия получила приказ сегодня в 5 часов вечера оставить позиции и быстро отойти в район города Райна, на линию Летцинских укреплений.

Дальше он рассказал, что разведка, в которой он участвовал, должна была проверить, близко ли основные силы русских, удастся ли от них оторваться.

«…В 17 часов…» — молоточками застучало у меня в голове. А в 18 должны быть наша артподготовка и наступление. Это значит по пустому месту бить. А гитлеровцы уже на полпути к своим укреплениям будут…

А не врет ли этот Науман? (Так назвал себя пленный.) Пожалуй, нет. «Не хочу, говорит, лишнего кровопролития. В боях на Летцинских укреплениях немало крови пролиться может».

Нужно немедленно сообщить показания Наумана комдиву. Радист уже развертывал рацию. Но по его расстроенному лицу вижу, что у него что-то не ладится. Так, к сожалению, и есть. Радист доложил: «Рация неисправна. Во время схватки на дороге повреждена пулей».

Жесты радиста были красноречивы. Стоявший рядом немец тоже понял, что с рацией не в порядке. И разведчики, и пленный выжидательно смотрели на меня. Что я предприму?

Что ж, выход у нас один — как можно скорее в штаб дивизии. На всю жизнь запомнилась мне эта бешеная гонка по заснеженному шоссе. Четырех разведчиков оставили в хуторе. Поехали втроем: Воробьев за ездового, пленный и я.

Отбросив прочь субординацию, ведя за собой пленного, ворвался я к комдиву. Полковник Смирнов что-то быстро писал, наклонившись над столом. Он поднял голову, удивленно посмотрел на меня.

— В чем дело? Откуда вы взялись? — спросил комдив.

Стараясь быть кратким, доложил об истории, случившейся на шоссе, о показаниях перебежчика. Полковник внимательно слушал, поглядывал на карту. Задал несколько вопросов пленному — уточнил расположение гитлеровцев, их боевые порядки, место сбора для движения. Пленный, как и все разведчики обычно, был неплохо осведомлен об обстановке. Закончив допрос, комдив приказал отвести пленного в соседнюю комнату.

Несколько минут полковник Смирнов просидел молча, в раздумье. Потом решительным движением снял трубку полевого телефона. Вызвал командующего артиллерией дивизии полковника Жилина и отменил артподготовку.

И пошли в части одно распоряжение за другим.

Передовой отряд получил приказ внезапной атакой сбить арьергард противника и с севера войти в Арис.

В 15.30 командир передового отряда доложил, что ворвался в город. В результате скоротечного боя через полчаса, в 16.00 24 января 1945 года город Арис заняли части дивизии. Был отрезан отход к Арису с юга подразделениям 541-й гитлеровской дивизии «фольксштурм».

Наступавшие по южной дороге части нашей дивизии ударили по попавшему в ловушку противнику, успешно продвигались к Арису. Через два часа, в 18.00 все части дивизии соединились в Арисе с передовым отрядом. Деморализованные внезапными действиями советских частей, многие солдаты противника сдались в плен.

Было около 20 часов, когда комдив оторвался наконец от карт, раций и телефонов и быстрыми шагами прошел в соседнюю комнату, где под охраной находился пленный. Науман вскочил. Руки по швам.

— Переведите, — приказал мне полковник. — Все, что он говорил, подтвердилось. Скажите, что я его благодарю.

— Ну а пленного немца распорядитесь, лейтенант, — это уже относилось ко мне, — отправить в штаб корпуса на машине и справку напишите о помощи, которую он нам оказал. Потом можете идти отдыхать.

Полковник крепко пожал мне руку. Это было лучше всяких слов благодарности.

Хочу рассказать и о том, что я узнал о Наумане от него самого.

Он не был до войны ни коммунистом, ни социал-демократом. Рабочий-слесарь из дорожной автостанции.

В армии с 1939 года. Польша, Франция, потом почти три года на Восточном фронте. Победы гитлеровских войск Наумана никогда не радовали, а зверства фашистов ужасали.

— Государство нацистов, виновных в таких зверствах, проливших столько невинной крови, не может быть прочным. Оно обречено на гибель, — говорил Науман.

Мне запомнились и такие слова, сказанные в тот вечер Науманом:

— Много зла принесли народам да и самой Германии нацисты. И все же, несмотря на жесточайший кровавый террор, борьба против нацистов не прекращалась и в самой Германии. Когда я лечился после ранения в дрезденском госпитале, мне в руки однажды попала антифашистская листовка. Значит, борются люди. Антифашисты в Германии — это настоящие герои. Ведь их ежеминутно поджидают арест, тюрьма, казнь. А они борются.

— Мне одно ясно: разгром нацистов начала и довершит ваша армия. И уже тогда те, у нас в Германии, кто по-настоящему боролся против «наци», смогут повести страну по правильному пути, — уверенно говорил мне Науман, немец, который начал политически прозревать.

Это он доказал в тот январский день 1945 года своим мужественным поступком.

Линия фронта проходит возле Кенигсберга. До города не больше семи-десяти километров. В хорошую погоду в бинокль видны его окраины.

Оборона противника — несколько рядов сплошных траншей, минные поля, колючая проволока. Кенигсберг ощетинился орудиями фортов, опоясывающих город. В справочниках есть описания фортов — основного ядра обороны города-крепости.

Стены фортов — из особого строительного материала, твердеющего от времени. В крупных фортах несколько этажей под и над землей. Склады. Мощная артиллерия. Многочисленные гарнизоны. Между крупными фортами — промежуточные. Все вместе — они крепкий орешек для наших войск.

И все же у всех — от рядового солдата и до генерала — настроение боевое, приподнятое. Весна 1945 года — весна победы. Каждый ощущает ее дыхание. Каждый ничего не пожалеет для приближения светлого дня разгрома ненавистного врага.

Совсем иное настроение у противника. В конце марта на участке дивизии к нам перебежал ефрейтор Цорн.