— Ни во что не верю, — говорил он на допросе, — и там, — он махнул рукой на юг, в сторону Кенигсберга, — тоже никто ни во что не верит. Офицеры пьянствуют, распутничают. Генерал наш издал приказ: всем офицерам для укрепления нервов делать обтирание холодной водой.

— Но, — усмехнулся пленный, — и это средство не помогает. Русские нас в кольцо взяли. И выхода нет. Я лично из игры решил выйти. Послушал ваши радиопередачи и подумал, что хуже мне здесь, у вас в плену, не будет. Если при переходе не убьют, живым-то уж останусь. Война к концу идет. По всему видно…

Перебежчик говорил о радиопередачах. Действительно, они велись ежедневно во всех дивизиях, окружавших Кенигсберг. Кроме того, еще силами армейских машин — «звуковок» и с передатчиков, установленных на самолетах. Об одной из таких передач хочу рассказать.

Инструктор политотдела капитан Лукьянец, ведавший у нас в дивизии пропагандой среди войск противника, был душа-человек. Был у него только один недостаток: немецкий язык он знал далеко не блестяще. Читать-то читал, а разговаривал с трудом. Радиопередачи с его запасом немецких слов проводить трудно. Роль диктора обычно приходилось исполнять мне.

В ту весеннюю ночь мы доехали на повозке до хутора, где в бывшей помещичьей усадьбе расположился штаб полка. Комполка Позняков посоветовал нам, где можно поудобнее и поближе к противнику установить «звуковку». Затем он позвонил о нашем приезде в роту. Приказал встретить и помочь. А на прощание пожелал нам счастливого пути.

Вот и последняя перед нашим передним краем небольшая рощица. Здесь укрыли повозку. Механик и присланные навстречу солдаты понесли аппаратуру. Шоссе простреливается. Но пока гитлеровцы стреляют скупо. Посмотрим, что после передачи будет…

Без особых приключений дошли до домика в лощине, где живет ротный. Рупоры вскоре были установлены впереди траншеи, на «нейтралке».

Снова вернулись в домик. Как-то и не похоже, что это и есть передний край. Уютная комната. Мебель. За столом сидят люди. Пьют чай. Совсем была бы мирная картина. Но люди эти во фронтовых гимнастерках. А за окном в двух десятках метров траншея переднего края.

Начинаю передачу. Сначала сводка новостей: о положении на фронтах, о наступлении советских войск. Затем следует музыка. После этого — обращение к солдатам противника с призывом сдаваться в плен. Это обращение убедительно подкреплено коротким текстом, написанным перебежчиком Цорном. Он как раз с того участка обороны гитлеровцев, куда мы ведем вещание.

Цорн написал о том, как с ним гуманно обошлись в плену, назвал имена и фамилии многих солдат — его сослуживцев.

Это всегда действует убедительно, придает передаче весомость, делает ее для немецких солдат особенно достоверной. В конце передачи опять сводка новостей. В заключение — музыка.

Почти час длилась передача. Микрофон уже выключен. Входит техник, докладывает:

— Слышимость была хорошая. Ветер в сторону противника. Огня он почти не вел.

Капитан Лукьянец разрешил убрать аппаратуру. Велел нести ее к повозке. Сказал, что мы пойдем следом.

Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Лукьянец предупредил командира роты о необходимости усилить наблюдение за передним краем противника. Возможно, после передачи будут перебежчики.

Выходим на дорогу. Тьма кромешная. Тишина. Но она, тишина эта, как всегда на фронте, очень обманчива. Едва мы отошли сотни две метров от домика, как началось настоящее светопреставление.

Гитлеровцы хорошо знали, где проходит дорога. Еще бы! Ведь она уходила на юг, к Кенигсбергу, пересекая их передний край.

Обождав, пока мы, по их расчетам, свернем аппаратуру и двинемся в обратный путь, они решили с нами расплатиться за радиопередачу. В воздухе повисли осветительные ракеты. Слева и справа от дороги, на которой стало светло как днем, начали рваться мины. Совсем рядом скрещивались очереди трассирующих пуль.

Лукьянец как раз перед обстрелом начал рассказывать мне сотню раз уже слышанную историю о вкусных пирожках, которыми до войны кормили в буфете его учреждения. И все же история эта была интереснее такого обстрела.

Мы прибавили шаг, но далеко уйти не успели. Одна очередь прошла совсем рядом. И тут же Лукьянец со станом рухнул на землю.

— В ногу, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. Вот и пригодились мои медицинские познания. Вытащил индивидуальный пакет, сделал перевязку. Идти Лукьянец не мог. Пришлось тащить его. Ну и грузен же был дядя…

Тащу его, а он то ли в шутку, то ли всерьез говорит вдруг: «Идти по кювету надо было». Тут я обозлился и отвечаю: «Тогда в кювете не в ногу, а в голову попало бы. Что, это вас лучше бы устроило?!

Дотащил я Лукьянца до рощи, где стояла повозка. Так закончился этот рейд. В общем-то грех обижаться. В ту ночь, правда, перебежчиков не было. Офицеры, видно, здорово следили. А вот на следующую ночь на участке роты, откуда мы вели передачу, перешли три гитлеровских солдата. Через несколько дней еще двое.

Советские войска наносили гитлеровцам одно поражение за другим, и настроение немецких солдат и офицеров стало быстро меняться. Все больше было добровольно сдававшихся в плен.

Во время боев в Восточной Пруссии весной 1945 года близ местечка Клайн-Люткенфюрст добровольно сдался в плен, перейдя линию фронта, гитлеровский офицер лейтенант Костельский. Перебежчика-офицера пожелал лично допросить командир дивизии. Полковник Смирнов предложил Костельскому изложить причины, по которым он добровольно сдался в плен.

Костельский — худощавый, подтянутый, с нервным продолговатым лицом. Отвечает четко, но сильно волнуется. Уголки рта все время кривятся, губы подергиваются.

— Мне было приказано сегодня вечером принять пятую роту боевой группы. В нее сведены остатки двух пехотных дивизий. Приняв роту, я должен был контратаковать русских. Я не стал выполнять приказание. Принял решение сдаться в плен. Слушал передачи русской звуковой установки. Правильно в передаче сказано: Гитлер привел Германию к гибели. Теперь всякое сопротивление бесполезно. Поэтому я и сдался в плен.

Костельский минуту помолчал и добавил:

— Мой отец — отставной офицер, старик. Когда я после ранения был в отпуске, мы с ним долго разговаривали. Он в 1915 году попал в русский плен. Когда я ему сказал, что русские пленных убивают, он только рукой махнул. «Не верь, — сказал он мне, — я русских знаю. Наша пропаганда все врет».

— Мало кто верит у нас в победу, — продолжал Костельский. — И в «волшебное оружие», которое Геббельс обещает, тоже не верят, но воевать еще будут. Эсэсовцы боятся ответственности за свои преступления. Да и у многих армейских офицеров совесть нечиста. Очень много натворили мы в России. Солдаты боятся эсэсовцев, боятся офицеров.

— Вот так и замыкается круг, — печально покачал головой Костельский, — но всех ждет один конец. До разгрома нашей армии совсем немного осталось. Страх возмездия… Разве это может воодушевлять солдата, вести его в бой?

Лейтенант Костельский замолчал. Опустил голову, устало сложил на коленях руки.

Полковник Смирнов тоже молчал. Пристально смотрел на сидевшего перед ним гитлеровского офицера.

О чем думал в эту минуту Александр Александрович Смирнов? Быть может, у него перед глазами проходила собственная жизнь? У него ведь тоже отец был офицером, служил в царской армии. Полком командовал. Может быть, отца Костельского в плен брал. А потом Смирнов-старший в Красной Армии служил. Все знания, силы отдал трудовому народу.

Сын пошел по стопам отца. С 1919 года, прибавив себе два года, добровольно в армии. Сражался в гражданскую. Учился. Служил на Дальнем Востоке. Командовал до 1943 года училищем. С трудом упросил начальство разрешить поехать на фронт.

Смирнову — за сорок. Костельский чуть ли не вдвое моложе. Но рядом с нашим командиром Костельский выглядит стариком. Растерянным, внутренне надломленным, опустошенным.