Что ж, это был очень хороший тост. С большим удовлетворением перевел я вполголоса его подполковнику Серковой.

С того новогоднего праздника прошло много лет, но, когда я разворачиваю свежий номер немецкого журнала, прибывшего в мою уральскую квартиру из Берлина, и читаю об успехах немецкого здравоохранения, всегда вспоминаю об очень правильном тосте доктора Крамера, о той нужной и большой работе, которую вели в Германии в первые годы после войны советские медики в военной форме.

Однажды я получил весточку о том, что доктор Крамер, несмотря на преклонный возраст, не ушел на пенсию, продолжает работать в городе Галле. Я был искренне рад этой весточке.

В Минске живет заслуженный врач БССР Е. Е. Серкова. С радостным волнением показывала она мне фотографию новой немецкой больницы. Этот снимок прислали ей немецкие друзья, которые хорошо помнят о плодотворной работе Евгении Евстафьевны в Германии.

Бурным кипением жизни был наполнен каждый день военной комендатуры района Кведлинбурга, одной из многих работавших в Восточной Германии в 1945–1949 годах.

В течение двух лет служил я переводчиком в комендатуре Кведлинбурга. Было это в 1947-м, 1948-м и в начале 1949 года. Наша комендатура — один из таких вот «домов на площади», о которых правильно и ярко рассказал своем романе замечательный советский писатель Эммануил Казакевич. И хотя наш дом стоял не на площади, а на одной из улиц Кведлинбурга, был он тем притягательным центром, куда шли со своими делами и заботами в те дни самые разные люди — немецкие партийные и административные работники, руководители промышленных предприятий, жители городов и сел. И все они находили у работников комендатуры добрый совет и бескорыстную помощь.

Нет, не замыкались советские офицеры, посланцы своей страны, в стенах комендатуры. Они часто бывали на предприятиях, в селах. Везде и всюду помогали работники комендатуры немецким товарищам в становлении и укреплении органов самоуправления, в развитии промышленности и сельского хозяйства района, в проведении решительных мер по демократизации всей жизни, по денацификации — борьбе со всем, что было связано с проклятым прошлым, с гитлеризмом, что мешало утверждению нового.

Так было, разумеется, не только в нашем районе, а везде, в каждом районе на востоке Германии. Работники Советской Военной Администрации помогли товарищам в создании первого в истории немецкого государства рабочих и крестьян — Германской Демократической Республики.

Прежде всего несколько слов о Кведлинбурге и районе в целом.

Кведлинбург — это небольшой городок в предгорьях красивейших гор — Гарца. Город старый. Много в нем узких улочек. Впрочем, улиц не так уж много. За 20–30 минут не спеша можно пройти их из конца в конец. Промышленности в те годы, кроме пищевой, не было.

Кведлинбург — город, где родился в давно минувшее время известный немецкий поэт Фридрих Готлиб Клопшток, был по сути дела лишь административным центром районов районе же промышленные предприятия имелись. Металлургический комбинат в Тале, машиностроительный завод в Ашерслебене, разработка бурого угля в Нахтерштедте.

Нахтерштедт… Не раз приходилось мне с комендантом и другими офицерами бывать в этом небольшом шахтерском городке, в карьерах, где день и ночь шла разработка, добыча бурого угля.

Уголь в те годы был по-особенному нужен на востоке Германии. С началом холодной войны из Рура перестал поступать каменный уголь. Небезызвестные круги на Рейне да и за океаном рассчитывали: своего угля на востоке Германии мало, СССР восстанавливает разрушенное хозяйство и не сможет дать необходимый для промышленности восточных районов Германии уголь.

Просчитались реакционные политики Запада. Эшелон за эшелоном пошли составы с советским и польским углем. Промышленные предприятия на востоке Германии продолжали без перебоев свою работу.

В эти трудные дни и месяцы с особенным подъемом работали и шахтеры копей бурого угля, в том числе и в Нахтерштедте. Добыча угля росла. Немецкие рабочие хорошо понимали свою ответственность перед промышленностью, перед народом. Ведь немцы отапливают дома в основном брикетами из бурого угля. Кипела работа в Нахтерштедте.

Величественная картина развертывается перед глазами, когда стоишь у гигантской чаши угольных разработок. Внизу бегут электровозы, тянут составы, груженные углем. Мощные машины вгрызаются в стены забоев. По лентам транспортеров движется уголь. Слышен непрерывный гул моторов — симфония труда.

Несколько минут, выйдя из машины, стояли мы у самой кромки карьера, потом комендант подполковник Василий Егорович Терехин сказал:

— Пойдемте к рабочим. А то сегодня все с начальством разговаривали. Теперь с рабочим классом поговорим.

Перевел слова коменданта представителю администрации, который стоял рядом с подполковником, и мы двинулись к одному из корпусов. Комендант рассчитал точно. Как раз подходила на работу вечерняя смена.

Коменданта узнали сразу. Смотрели, правда, с любопытством. «Зачем, мол, приехал?»

А подполковник уже знакомился с рабочими. Представитель администрации предприятия, сам еще в недавнем прошлом рабочий, с гордостью называл имена передовиков труда.

Подполковник присел на широкую скамью, расстегнул шинель. Достал портсигар. Предложил папиросы окружающим. К портсигару потянулось много рук.

Голоса: «О-о, папиросы!» (Немцы курят сигареты.) Но и от папирос никто не отказывался — ведь комендант угощает. Да и вообще с куревом тогда еще туго было.

Закурили. Для порядка помолчали. А потом начался разговор. Степенный, дружеский. О многом говорили в тот вечер. Но особенно запомнились мне слова старого шахтера, не раз слушавшего на митингах Эрнста Тельмана.

— Да, не послушались мы, социал-демократы, тогда Тельмана, не послушались. Не было у нас единства с коммунистами, вот фашисты нас и одолели. Спасибо Красной Армии: коричневую чуму из нашего дома выкурила, — говорил рабочий.

— Крепко запомнил я, как ошиблись мы, социал-демократы, когда против единства были, — продолжал шахтер, — поэтому очень хорошо, что теперь мы — и коммунисты, и социал-демократы — в одной партии. Единая партия. Здорово это!

Казалось, что глубокие морщины на лице шахтера — следы долгой и трудной жизни — разгладились. Глаза потеплели.

— Знаем, что с углем трудно, — говорил он, — а раз так, уголька даем больше плана. И еще больше дадим, те, на Западе, магнаты из Рура, нам волю свою не навяжут. Думали без угля Восточную Германию оставить. Не выйдет у них. Уже не вышло.

— Верно я говорю? — обратился он к товарищам.

— Верно! Правильно! — послышалось со всех сторон.

— Только и помощь нам нужна от комендатуры. Новые дома строим для шахтеров. Старый поселок на снос идет. Под ним угля много. А машин строительных мало, постройка домов тормозится.

Старый шахтер вопросительно посмотрел на подполковника. Может, не то он говорит? Василий Егорович ерошил свои густые волосы, улыбался.

— Переведите-ка. Задал он мне задачу. Машин-то у нас в комендатуре нет. Но мы посоветуемся с теми, у кого они есть.

Рабочие рассмеялись, услышав ответ. Смех был радостным, одобрительным. В районе знали: если что комендатура обещает, значит, будет.

Только никто из рабочих не знал, сколько настойчивости требовалось от коменданта, работников комендатуры, чтобы выполнить свои обещания. Однако слово наше всегда было законом. И когда через несколько месяцев я проезжал по улицам Нахтерштедта и видел кварталы новеньких, сверкающих свежевымытыми стеклами домов, вспомнился мне разговор коменданта со старым рабочим.

Но это было еще впереди. А сейчас продолжался разговор, ставший уже общим.

На десятки вопросов отвечал комендант. И о международном положении, и о жизни шахтеров в Советском Союзе, и о делах местных.