Дар сатирика, как мы уже говорили, проявился у Фонвизина в ранней юности. Но чтобы реализовать его в литературе, понадобились опыт и время.

В первой половине 1760-х годов Фонвизин пробует себя в малых сатирических жанрах.

Басня «Лисица-кознодей» (хитрая, лукавая, строящая козни) композиционно строится на трех монологах. Заглавная героиня, «взмостясь на кафедру, с восторгом» прославляет добродетели умершего Льва.

Подлинное его лицо видит слепое животное.

«О, лесть подлейшая! – шепнул Собаке Крот. –

Я Льва коротко знал: он был пресущий скот,

И зол… и бестолков, и силой вышней власти

Он только насыщал свои тирански страсти. <…>

Возможно ль ложь сплетать столь явно и нахально!»

Итог дискуссии, выражая мораль басни, подводит мудрая Собака.

Собака молвила: «Чему дивишься ты,

Что знатному скоту льстят подлые скоты?

Когда ж и то тебя так сильно изумляет,

Что низка тварь корысть всему предпочитает

И к счастию бредет презренными путьми, –

Так, видно, никогда ты не жил меж людьми».

Другое фонвизинское стихотворение, «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке» (около 1764), имеет высокий (и пародийный) подзаголовок «Ода».

«На что сей создан свет?» – задает Автор философский вопрос (подобный тем, которыми задавался в настоящих одах Ломоносов) трем (опять здесь три персонажа!) своим слугам: «любезному дядьке, наставнику и учителю» Шумилову, лакею Ваньке, обычно при выезде барина сидящему на запятках кареты, и, видимо, просто лакею Петрушке.

В простодушных, полных бытовых деталей монологах слуг возникают тем не менее три философские позиции.

Шумилов отказывается отвечать на этот не имеющий прямого отношения к его жизни вопрос, представая своеобразным философом-эмпириком, для которого существует только бытовые заботы.

…не знаю я того,

Мы созданы на свет и кем и для чего.

Я знаю то, что нам быть должно век слугами

И век работать нам руками и ногами;

Что должен я смотреть за всей твоей казной,

И помню только то, что власть твоя со мной.

Повидавший жизнь с запяток и барского крыльца Ванька предстает в своем ответ е разочарованным скептиком , видящим неправедное устройство мира, которое он не может и не хочет изменить.

Здесь вижу мотовство, а там я вижу скупость;

Куда ни обернусь, везде я вижу глупость.

Да, сверх того, еще приметил я, что свет

Столь много времени неправдою живет,

Что нет уже таких кащеев на примете,

Которы б истину запомнили на свете.

Попы стараются обманывать народ,

Слуги – дворецкого, дворецкие – господ,

Друг друга – господа, а знатные бояря

Нередко обмануть хотят и государя;

И всякий, чтоб набить потуже свой карман,

За благо рассудил приняться за обман.

Петрушка в своем ответе предстает наследником философов-эпикурейцев, которые советовали не думать о смерти и наслаждаться настоящим.

Я мысль мою скажу, – вещает мне Петрушка, –

Весь свет, мне кажется, ребятская игрушка;

Лишь только надобно потверже то узнать,

Как лучше, живучи, игрушкой той играть.

Что нужды, хоть потом и возьмут душу черти,

Лишь только б удалось получше жить до смерти!

На что молиться нам, чтоб дал Бог видеть рай?

Жить весело и здесь, лишь ближними играй.

Последнее слово опять принадлежит Автору.

А вы внемлите мой, друзья мои, ответ:

«И сам не знаю я, на что сей создан свет!»

Замыкая композиционное кольцо, Автор оказывается ироническим Сократом, варьирующим известный афоризм «Я знаю, что я ничего не знаю». Иронически трансформировав жанр оды, Фонвизин тем не менее наследует в комическом преломлении ее высокое содержание. «Его „Послание к Шумилову“ переживет все толстые поэмы того времени», – утверждал В. Г. Белинский («Сочинения Александра Пушкина. Статья первая», 1843).

После стихотворных произведений Фонвизин, не переставая заниматься переводами и службой, обращается к драме. В 1766–1769 годах появляется «Бригадир», комедия, которой восхищались все, начиная от простых зрителей, оканчивая императрицей.

Фонвизин с большим искусством читал комедию Екатерине II. Легенда об этом чтении откликнется в повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Прилетевший в Петербург на черте кузнец Вакула оказывается в царском дворце, просит у императрицы черевички для любимой девушки и становится свидетелем короткого диалога.

«– Вот вам, – продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека с полным, но несколько бледным лицом, которого скромный кафтан с большими перламутровыми пуговицами показывал, что он не принадлежал к числу придворных, – предмет, достойный остроумного пера вашего!

– Вы, ваше императорское величество, слишком милостивы. Сюда нужно, по крайней мере, Лафонтена! – отвечал, поклонясь, человек с перламутровыми пуговицами.

– По чести скажу вам: я до сих пор без памяти от вашего „Бригадира“. Вы удивительно хорошо читаете!»

Н. И. Панин, тоже услышав «Бригадира» в исполнении автора, произнес знаменитую фразу: «Это в наших нравах первая комедия».

«Бригадир» был комедией о пагубности подражания иноземцам, о дурном воспитании, которое испортило характер русского Иванушки.

«Итак, вы знаете, что я пренесчастливый человек. Живу уже двадцать пять лет, и имею еще отца и мать. Вы знаете, каково жить и с добрыми отцами; а я, черт меня возьми, я живу с животными», – жалуется он замужней Советнице, за которой пытался ухаживать (д. 1, явл. 3).

«Тело мое родилося в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской», – дерзит Иванушка отцу (д. 3, явл. 1).

А результаты его образования таковы (Фонвизин замечательно использует так называемую макароническую речь : смешение языков как способ создания комического эффекта): «Всякий талантом <светский человек>, а особливо кто был во Франции, не может парировать <спорить>, чтоб он в жизнь свою не имел никогда дела с таким человеком, как вы; следовательно, не может парировать и о том, чтоб он никогда бит не был. А вы, ежели вы зайдете в лес и удастся вам наскочить на медведя, то он с вами так же поступит, как вы меня трактовать хотите» (д. 3, явл. 1).

Сатира в «Бригадире» носит еще конкретный, частный характер. Но по мере того как объекты ее расширялись, Фонвизин терял расположение императрицы, впадал в немилость.

После поездки во Францию, сочинения «Недоросля» (о котором мы поговорим отдельно) ему пришлось уйти в отставку и вскоре столкнуться с Екатериной в прямой публицистической полемике.

В журнале «Собеседник любителей российского слова», где под заглавием «Были и небылицы» появлялись фельетоны Екатерины, Фонвизин задает «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание» (1783). Они печатаются без подписи вместе с ответами императрицы, в которых прорывается плохо скрытое раздражение, переходящее в угрозы.

«8. Отчего в наших беседах слушать нечего? – На 8. Оттого, что говорят небылицу».

«9. Отчего известные и явные бездельники принимаются везде равно с честными людьми? – На 9. Оттого, что на суде не изобличены».

«14. Отчего в прежние времена шуты, шпыни <остряки> и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие? – На 14. Предки наши не все грамоте умели. NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели; буде же бы имели, то начли бы на нынешнего одного десять прежде бывших».

«20. В чем состоит наш национальный характер? – На 20. В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от Творца человеку данных».