Да, есть геройство выше обыкновенного, активного чувства – геройство выносливости и терпения, достойное гораздо большего удивления, в особенности, когда встречается в той половине человеческого рода, которую мы, мужчины, привыкли считать так мало приспособленной для опасностей, трудов и лишений. А между тем, если мы внимательнее посмотрим на жизнь в ее повседневных явлениях, если вспомним о наших матерях, которые дали нам жизнь, о женах, которых мы любили, и забывали, и обманывали, о безгранично преданных сердцах, которые мы оскорбляли и попирали ногами намеренно и ненамеренно, – мы удивимся, что бремя, несомое женщиной с такой готовностью и нередко с лицемерием, поистине достойным уважения, что бремя это неизмеримо тяжелее и нестерпимее нашего.

Женщина не хочет или не может подобно нам отбросить на время свою ношу, чтобы потом, после сна и отдыха, с новыми силами поднять ее на плечи. Она ни на минуту не распустит ремней, не дает себе ни передышки, ни отдыха, и может быть потому, что плечи ее слишком узки, несет тяжесть слишком близко к сердцу.

Многие спотыкались и падали под бременем тяжелой, непосильной ноши; но немногие – ни одна, может быть – не шла под ней так бодро и величаво как Мария-Антуанетта.

Слезы быстро и неудержимо падали из глаз Розины, пока она целовала дорогие руки, дававшие ей счастье и спокойствие всей жизни.

– О, Ваше Величество, – рыдала она. – Дорогая моя государыня, я не могу… не могу оставить вас. Я чувствую, что никогда больше не увижусь с вами.

– Не надо так говорить, дитя мое, – отвечала королева. – Мы обе с тобой верующие и должны надеяться на встречу в другом, лучшем мире.

– Но до этого так далеко, – возразила Розина, – так долго ждать!

В ясных глазах Марии-Антуанетты снова появился тот задумчивый, грустный оттенок, который так часто туманил их теперь.

– Может быть ближе, чем нам кажется, – проговорила она; – но, сколько бы ни было – одна миля или сто, шесть дней или шестьдесят лет – каждый удар маятника, каждый сделанный нами шаг, приближает нас к концу. Но ты молода и хороша, Розина, – добавила она веселее, – и добра, а это главное. Ты будешь еще счастлива и в этом мире.

– А вы, Ваше Величество?

– У меня свой долг. Лучше родиться крестьянкой, чем королевой, но не от нас зависит выбирать себе положение. Поверь, дитя мое, что я не покинула бы своего поста, если бы и могла. Лотарингцы всегда были храбры и неустрашимы, как мужчины, так и женщины. Нас могут победить, но не запугать; а потом… потом, Розина, я никогда не соглашусь оставить тех, кого люблю. Боже мой! Что я говорю? Даже теперь, в эту самую минуту, я должна расстаться с тобой, хотя и горячо люблю тебя. Да благословит тебя Пресвятая Дева, заступница наша, и все святые! Дорогая моя, ты была мне добрым, преданным другом.

Розина не могла произнести ни слова. Она стояла на коленях, прижимая к губам платье королевы и глядя сквозь слезы на гордое, приветливое лицо, с такой любовью, с такой безграничной преданностью и поклонением, с каким смотрела бы разве на тех святых, заступничество которых призывала на ее голову ее государыня.

Послышалось бряцание оружия и торопливые шаги по коридору. Экипажи были уже поданы, король готов и королевской семье нельзя было дольше откладывать свой отъезд в Париж, в Тюильри, в Тампль, навстречу смерти.

Мария-Антуанетта носила на шее золотую цепочку с медальоном, в котором хранила локоны своих детей. Она сняла его и положила в руки Розины, нагнувшись, чтобы поцеловать молодую женщину в ее красивый лоб.

– Носи это, дорогая моя, – шепнула она, – и не забывай Маpию-Антуанетту!

Розина подняла голову и увидела на шее королевы тонкий, красный след, оставленный цепочкой, отпечатавшейся своими звеньями на тонкой, нежной коже.

Молодая женщина закрыла лицо руками и залилась горячими, неудержимыми слезами: что-то подсказывало ей, что она не увидит больше, по эту сторону могилы, свою добрую, прекрасную королеву.