Неожиданно хохот, крики, улюлюканье стихли: путь женщинам преграждал высокий сугроб. С разгона передние сразу попадали. Чуть отставшие немедленно настигли их — и какое-то время невозможно было понять, что делается там, в сугробе. Были лишь видны барахтающиеся тела да летевшие во все стороны ошметки снега; в наступившей тишине слышались хруст ледяной корки сугроба и отчаянное пыхтение завязших женщин. Но вот из этой кучи вырвалось несколько человек — и вся ярмарка заорала сотнями глоток; одни кричали от азарта, но мужья бегущих — по-разному: одни радостно, другие зло, третьи ожесточенно, четвертые лишь мычали и охали от досады.

За сугробом дорожка была очень узкой, стесненной кустами и снежным заносом. Десятерым первым женщинам здесь никак нельзя было по-честному состязаться — передние не уступали дорогу. И поневоле началась потасовка.

Вторая оттолкнула в сторону самую первую. Та чуть не упала, а когда поняла, что случилось, — бросилась из последних сил за обидчицей, догнала ее, схватила за волосы. Моментально дерущихся опередили другие, но и среди них завязалась схватка. Раздались крики, кто-то отлетел в сторону и плюхнулся в снег, кто-то попытался обежать стороной дерущихся, но завяз по пояс в сугробе над ямой.

Шутки уже не были шутками, и мужья не могли молчать. Тем более что заветная жердь была недалеко.

— Это твоя схватила мою за волосы. Зачем схватила?

— Толкаться не будет! Пусть толкает тебя.

— А ей надоело глядеть на кривые ноги. Хлыстом свою погоняй по тундре — может, ноги прямыми станут…

— С кривыми — да первая. А за такие слова — убью!

— Том! Том! — перебил спорщиков громкий голос. — Ты сейчас иголками торговать будешь или жен мирить?

— Мужиков будет мирить! — ответил за американца другой весельчак.

Томпсон икал от смеха и огромным клетчатым платком вытирал слезы.

Другой рукой он держался за живот, который вздрагивал так, будто в нем бился теленок.

Четыре женщины резко рванулись вперед, оставив позади и кривоногую, и ее соперницу.

Толпа загоготала, как табун лошадей.

А у четырех женщин от смертельного напряжения и близкого счастья глаза перекосились или залезли под лоб — вместо глаз виднелись только белые точки.

Одна из четырех бежала чуть впереди; чтобы обогнать ее, вторая сняла рукава — и керкер ее поволочился по снегу. Третьей вдруг стали мешать толстые, длинные косы — она засунула их в рот и прикусила зубами. Четвертая неожиданно выдохлась, руки ее повисли, а ноги подкосились. Но в этот момент третья — та, что держала косы в зубах, поскользнулась и грохнулась на спину.

Увидев это, потерявшая силу и надежду воспрянула духом, зачастила ногами.

Однако глаза ее не все видели — она наступила на рукав, волочившийся по снегу; ноги ее разъехались, и она шлепнулась. Тут же упала вбок и та, которая волочила свой керкер. Тогда вперед, словно из ямы медведица, бросилась упавшая на спину: она не выпускала изо рта косы, зубы ее были оскалены, и понеслась она почти на четвереньках.

А толпа заорала что было мочи: самая первая схватила двумя руками яркий кусок материи, скомкала его на бегу, прижала к груди — и упала в снег, как убитая пулей. Полная коробка иголок и наперстки, привязанные к материи, достались одной, всего одной женщине! И подступившая к самой жерди толпа шумела, приплясывала, подпрыгивала — будто шаманила. И не было ей никакого дела до того, что женщина потеряла сознание, что к ней бросился муж, который никак не мог вытащить из ее окостеневших рук богатой добычи.

А между тем женщина, закусившая косы, нырнула под жердь — и все увидели, что второй клок материи остался на месте. Упала женщина, но не замерла, не потеряла сознание — она сразу же села и начала медленно водить по сторонам мутными, сильно перекосившимися глазами. Видно, сплошная чернота была в ее голове.

Но четыре руки, разом сдернувшие материю, она разглядела. И тут же вскочила.

— Мой приз! Отдайте! Я не успела схватить!

— Ишь ты какая! Она не успела! А я успела!

— Нет, я, я первая сдернула!

— Как это первая ты? Все видели — я! Не ври!

— Ты не ври!

— Я первая прибежала — мой приз!

— Не успела — бери третий.

И, глупая, тряхнув косами, бросилась к последнему призу. Но вместе с ее руками в материю вцепились еще четыре руки.

— Уходи! Не твой!

— Как — не мой! Кто прибежал раньше? Отдайте — моя материя.

— Ага! Погналась за вторым — не сумела сдернуть. Теперь за чужой ухватилась? Уходи!

И сильная рука ловко поймала ее толстую косу, рванула в сторону.

— Ай-ай! — закричала несчастная.

А материя треснула с краю и поползла вдоль по нитке, рыча, как медведь.

— Так вам и надо! Тьфу!

Но сдаваться было нельзя, и женщина с красивыми, теперь растрепанными косами снова бросилась к своему законному куску материи, который перетягивали туда-сюда все те же две женщины.

— Не мой третий приз! Мой второй. Отдайте. Мужчины видели — я второй прибежала.

— Ага, оборвали тебе косы, сюда пришла! Уйди — а то волосья твои с кожей вырву.

— Ах, так! Вот вам!.. — И рассвирепевшая, замордованная чукчанка в момент перекусила край материи, рванула ее руками. — И вот вам еще! — Она сильно ударила по коробке, болтавшейся на шнурке. Иголки брызнули вверх, словно дождь. — Не мне, и не вам!

И тотчас обе женщины упали на снег, пытаясь прикрыть драгоценное место.

Обе они стали быстро и жадно сгребать истоптанный снег. Но люди знали, что они не правы, и тоже бросились собирать иголки — мужчины, женщины, дети.

А чукчанка с растрепанными косами стояла в стороне: у нее дергался подбородок, а по бледным щекам катились слезы.

Куриль, расставив ноги, смотрел из-под бровей вниз на ползающих и пересыпающих из ладони в ладонь пожелтевший снег. И когда он увидел старого чукчу, который, вроде собаки, лицом разгребал снег, очевидно надеясь, что иголка воткнется в подбородок, нос или лоб, — поднял голову, обвел взглядом верхушки деревьев — и вдруг уставился на Томпсона.

Эта игра кончилась. Теперь начиналась другая, размах и законы которой знали одни богачи.

Американец без ошибки понял взгляд Куриля. Он повертел выпученными глазами, собрал губы в кружок, пососал одну щеку, потом другую. Что-то прикинув в уме, он наконец чмокнул губами, поднял руку в перчатке и пошевелил огромными пальцами. Около него сразу же появился человек, которого богачи и купцы считали до этого посторонним. Все напряженно следили за тем, что будет дальше, и одновременно разглядывали еще одного подручного американца. Это был опять же восточный чукча среднего роста с широченными плечами; бросался в глаза его маленький, но острый, крючковатый нос, похожий на клюв совы. Остроносые люди часто очень подвижные. Этот был, однако, удивительно собранным, спокойным, даже холодным, медлительным. В малоподвижных глазах его отражалась такая самоуверенность, точно был он, по крайней мере, братом Томпсона или помощником исправника Друскина…

Не спеша чукча достал из кармана коробку, выгреб из нее часть иголок, высыпал их в варежку и подал неполную коробку американцу.

— Люди, люди! — сказал Томпсон по-чукотски. — Нехорошо кончилось состязание, ой как нехорошо. Надо по совести делать все. По совести. Только по совести. Я не затем выставлял призы, чтобы женщины ссорились. А драться вовсе нехорошо. Все испортили сами. Теперь справедливость может восстановить только моя доброта. На, лэди с косами, получай свой приз… — И Томпсон протянул руку с коробочкой.

Молодая женщина ловко шмыгнула через людей, не хотевших вставать с земли, цапнула, словно зверек добычу, коробку и мигом исчезла в толпе.

— А теперь женщины — все женщины, которые состязались сегодня, подходите ко мне, — сказал американец. — Я каждой подарю по иголке. На память. А девочке… Где девочка с бабушкой? Девочке я подарю две…

Чукча с кривым остреньким носом встал перед Томпсоном и через плечо подал хозяину вторую коробку с иголками. И тут же с силой, не покачнувшись, не изобразив на лице никакой злости, оттолкнул ламутку, которая не выдержала и протянула к Томпсону руку.