— З-за усердие, — спокойно ответил Друскин. Он опьянел как-то вдруг, неожиданно.

Он опьянел в самое неподходящее для Куриля время. Ведь только что подошли к самому главному разговору. Какая беда! Правда, почти совсем трезвым был отец Леонид, и Куриль, надеясь на его благоразумие, решил еще побороться. Однако пои покачал большой волосатой головой и сказал:

— Нет, не мудро ты поступил, не мудро. Епархия не одобряет этих деяний твоих.

— Но они вызов мне бросили: они власть, не я. Как буду теперь — не знаю. Зачем мне печать? Зачем я нужен? Я нужен ясак собирать? Пусть собирают шаманы. Они запугают людей и быстрей соберут…

Пьяно смотревший в одну точку — под стол — исправник поднял руку и поводил в воздухе указательным пальцем.

— Н-нет, — сказал он и выставил второй палец. — Две власти: светская — ты, я, духовная — он, ш-шаманы. Везде так.

— Но у вас светлая вера, божья, у нас — темная, дьявольская…

— Он уважает меня, — указал на попа Друскин. — Я уважаю его. А вместе что — сила! Кто виноват, что у вас духам верят? Мы?.. Шаманов не трожь! Пусть стучат в бубны. Через уважение к себе поворачивай…

Это было концом. "Что он сказал? Не тронь шаманов? Да этого не может быть: двадцать снегов не запрещал. Укреплял нешаманскую власть, а теперь хватит? Или я далеко заехал? Может, спьяна самодурствует? Или зло вымещает, обиделся — дело не сумел сделать? — такие мысли пронеслись в голове Куриля. — Значит, все будет по-прежнему? Но будет не по-прежнему, а хуже!

Шаманы отряхнут мокрые перья и мстить начнут…" Случилось худшее: глыба надежды обвалилась, сползла.

И тут Куриль потерял над собой власть. Поджав губы, он заговорил:

— Вы хотите дружить с нами? Не будет дружбы. Вы к богу ближе, мы дикари. Вы книжки знаете, мы следы на снегу. Вы из железа умные вещи делаете, мы кость режем. Вы белые, чистые, мы желтые, грязные. Какая дружба?

Голос Куриля был негромким. Но ведь в исступлении кричат только женщины. Исправник будто отрезвел — он схватился за подлокотники мягкого стула, готовый вскочить и заорать трезвым голосом. Подался вперед и поп — только он словно от боли сдвинул черные брови и положил ладонь на изгиб локтя исправника, как бы придерживая его.

— …Не пойдут богачи на дружбу, — продолжал Куриль. — Бунтари им дьяволы будут, от дьяволов и помрут. Что, скажи, одинаково? Ничего. Послушай дикаря, если царю нужна дружба. А потом можешь прогнать. Бог нужен один, вера одна! Одинакова вера — одинаковы мысли, добро, зло, грехи, страх — все тогда одинаково. Песни богу одни. Крестить нужно тундру. Почему не поймете, почему не хотите?

— Так-так-так… — быстро заморгал поп Синявин. — Хорошо говоришь, хорошо! А, Пантелей Пантелеич?

— Что? — вроде бы зло сказал Друскин. — Лысый… Крест ему выхлопатывать надо — вот что!

От откинулся к спинке и стал живо водить туда и сюда пьяными глазами, словно собираясь сейчас же поднять на ноги всю управу, чтобы писать царю доклад о мудром голове юкагиров…

— Фу, опьянел я, однако, — признался он.

— Не мне будет крест — вам будет крест от царя, — воскликнул Куриль. — Кто, скажет, светлую веру на Север продвинул? Господин Друскин, священник Синявин. Также люди скажут… А если бы церковь строить начать? Во всех тундрах о том говорили бы. Э-э, как дело пошло бы лучше! Всем радость. Купцы, богачи зашевелятся, сами приедут к вам: дело большое, выгода может быть…

— К К-кешке Попову, отец Леонид, посылай человека, — как будто сквозь дремоту сказал Друскин, прикрывший глаза. — Пусть едет сюда. Кешка Попов — это поп из Нижнеколымска. Значит, дело уже завертелось…

У отца Леонида красными шишками загорелись щеки.

— Должен сказать тебе, Афанасий Ильич, — выпрямился он, — что якутская епархия еще летом дала согласие на крещение. Того более, церковь можно видеть изображенной на бумаге со всех сторон и изнутри…

— Как так? — спросил Куриль, задыхаясь от радости, но не все понимая. — Почему, однако, не стали?

— Война, милый мой, война… До какого крещения было в то время!

— А поп? Отец Леонид… — В лице Куриля было столько мольбы, униженности и надежды, что Синявин, отвыкший от каких-либо выражений на лицах здешних людей, улыбнулся.

— Иди — целуй крест! — сказал он. — Берем в обучение отрока.

— Священники не шутят, однако, — сам не свой, чуть не плача от радости, поднялся со стула Куриль и грохнулся на колени перед попом.

— Как отрока-то зовут? Запамятовал я.

— Два имени у него, — пролепетал Куриль, оторвав от креста губы. — Родительское — Ханидо, значит Орленок, другое Косчэ, шаманское. Константин.

— Константином будет, — буркнул исправник и не пошевелился.

— Так и решим. Но имей в виду: попадет ли он в семинарию — я сказать не могу. Сперва поглядим. У меня поживет.

— Попадет! Как не попадет! Очень крепкая память. Душа чистая — бог сам увидит, какая душа чистая у него. И ты увидишь.

— Ну, не подойдет — другого пришлешь. В Якутской губернии это будет первая наша попытка. Надо, чтобы на родном языке церковную службу служил.

— Ох, хорошо! Ох, хорошо! — чмокал крест и отрывался от него счастливый Куриль.

— Привезешь Константина без промедления, — приказал он.

— Могу щас уехать. Спать в дороге могу. Семь дней — хорошо?

— Что ты! Остепенись, господь с тобой.

— Большой у меня праздник, отец Леонид.

В эту ночь Куриль еще трижды слышал крик птички из немудреных поповских часов. Но птичка почему-то кричала всего по одному разу. Это настораживало его, хотя он и понимал, что она неживая.

Настоящий душевный праздник начался с того, что исправник запел — негромко, правда, со срывами, но запел. Подсела толстая попадья. И потек разговор о житье-бытье. Пьянел Куриль в охотку и в радость. А потом вдруг провалился куда-то. Нет, он видел появившегося за столом Потончу, потом казака, говорившего что-то исправнику, он даже провожал вместе с попом исправника и на крыльце просил его уладить дело с табуном оленей, который много снегов назад выиграл именем бога, но ничего из этого, решительно ничего он не запомнил.

Заснул Куриль на деревянной кровати в маленькой комнатушке — босым, но в свитере и поверх одеяла. Разбудил его неприятный звук: спиной к нему у окна стояла толстая попадья — она отковыривала ножом наледь со стекол. На табуретке возле кровати стояла огромная кружка с квасом, а рядом лежала бумага, заклеенная крест-накрест. Куриль приподнялся и начал суматошно, поспешно обуваться — голые ноги женщина не должна видеть.

— Бумага мне? — спросил он, не зная, следует ли здороваться с женщиной, да еще если спал в доме.

— Да, да, вам. От исправника… Я разбудила вас. Лед начал таять, потек… Испейте кваску.

Надкусив край конверта, Куриль разодрал его и увидел красиво исписанную бумажку с круглой печатью.

— Из управы был человек. Сказал, что читать можно при ком угодно, — пояснила толстуха.

— Глаза… старею… Да… не вижу, — замялся Куриль. Попадья повернулась и. прогибая половицы, подошла к гостю, взяла бумагу и вернулась к окну.

"Женщина, да еще попадья — и читает?" — обомлел Куриль.

Управа Среднеколымска свидетельствовала: господин Куриль Афанасий, по отцу — Ильич, голова рода юкагиров, награжден императором российским медалью "За усердие" и имеет большие заслуги перед отечеством. Далее говорилось, что табун оленей, выигранный им с божьей помощью ради строительства церкви, является его собственностью, которой он может распоряжаться по своему усмотрению.

Весь путь от дома отца Леонида до заезжего дома торжествующий Куриль мучительно припоминал, сколько же он обещал пригнать оленей исправнику и попу за эту бумагу. А ведь он наверняка обещал — иначе как же могла появиться бумага! Двести — много, наверно, сто. И лишь на самых порожках решил: надо пригнать сто пятьдесят.

Куриль пришел рановато. Богатая братия, вповалку спавшая на полу, подстелив свои шубы, а то и не подстелив, только что поднялась. Одни дымили трубками там же, где спали, другие уселись на табуретки. И лишь возле двери на кухню происходило что-то чудное. Там толпилось человек пять, а в самой двери стояла кухарка в шубе, похожей на колокол, и в заячьей шапке, прикрученной к голове платками. Куриль пробрался поближе. Умываться, да-да, умываться предложила тундровикам усердная баба: люди не простые, а знатные… На двух табуретках стояло корыто с водой, а на третьей лежали мыло и полотенца. Ни один из чукчей, конечно, не откликнулся на приглашение: мочить водою лицо — это почти измена духам, келе. К корыту подошли только старик Петрдэ, привыкший уважать обычаи щедрых хозяев, трое ламутов да еще якут Мамахан. Как раз один из ламутов взял в руки мыло, намочил его, но оно тут же выпрыгнуло вверх, как белка, и шлепнулось на пол. Никто его не стал поднимать: марать лицо пеной — это смешно, после нее от мужчины пахнет, как от русской женщины. Остальные ополоснули лица, вытерлись и поспешно ушли, оставив на табуретке неузнаваемо черные полотенца.