— Апанаа, ты где ночевал? — по-чукотски спросил Куриля Чайгуургин.

— У знакомых, за Анкудинкой, — соврал Куриль.

— Ничего не слыхал? Казаки ничего такого не говорят? А то я сон видел, ну прямо невозможно страшный. Только сейчас. Волки как будто напали на мой табун, много волков. Страх! Несутся волки, валят оленей, а олени бегут, бегут… Топот копыт и разбудил меня… Я даже вскрикнул и криком Каку разбудил. Проснулся уже, а топот все слышу… Думаю, может, скорей уехать отсюда? Первый раз такой сон увидел…

— Война, друг ты мой, большая война, и невозможно страшная. В царских солдат стреляют германцы белоголовые, а те — в них. Кровь течет, прямо как вода в Колыме.

— Коккай! Да ты что говоришь!.. — Чайгуургин так и плюхнулся па табуретку. — Стреляют?.. Кака! Слышишь — духи мне подсказали, келе мои подсказали… Война идет, большая война. Германцы белоголовые…

И пошло… На Куриля и Чайгуургина наперли так, что они вскочили на ноги, боясь упасть с табуреток; стол поехал к окнам, зарычав ножками по деревянному полу, как два или три медведя.

— …А в животных, в зверей стреляют?

— Какой зверь уцелеет? Они молнией дома разбивают!

— Солдатам, значит, олени будут нужны — на мясо?

— Да там все мукой и молоком питаются. Куриль, правильно?

— Не знаю, не знаю. Может, и мясо едят. Казаки же едят?

— А зачем мясо портить, если солдаты на смерть идут?!

— А наших будут в солдаты брать?..

— Исправник скажет. Потончу-то вчера чуть не отправил…

Напоминание о вчерашней угрозе исправника как острым ножом срезало шум и гвалт. Начисто отрезвели головы.

К этой понурой мужской тишине и подоспели исправник Друскин и отец Леонид.

— Добрый вам день, господа, — негромко сказал исправник, проходя к тому месту, где вчера сидел во главе стола.

— Господи, помилуй, господи, помилуй, — бормотал на ходу поп, крестя комнату и всех, кто собрался в ней.

— Господин Курилов, подойди сюда ближе, — распорядился исправник. — А где Потонча?

— Я тут, вашеглородие. Тут.

— Иди тоже сюда. Поможешь Курилю, если он слово какое затруднится перевести.

Все стояли, вытянув шеи, как табун домашних гусей, увидевший человека с растопыренными пока неизвестно зачем руками.

— Вчера утром, господа, почтенные люди острога уговорили меня не омрачать тревожными новостями праздника, не омрачать первой встречи с вами, — начал исправник без тени смущения. Конечно, он и не собирался объяснять, что эти почтенные люди сегодня утром уже не перечили ему; они потому и не пришли сюда, что во всем согласились с ним. Пока не пришли… — Долг службы, однако, повелевает мне сказать обо всем, — продолжал Друскин. — Да вы, я вижу, и так знаете. Да, да, да: государю императору пришлось посылать много тысяч солдат с ружьями, чтобы защитить нашу святую землю и нашу светлую веру. Идет война, большая, очень большая война…

Куриль едва успел перевести эти слова, как в тишине раздался знакомый голос богача Ниникая:

— Война ближе к нам стала?

— Дальше. И сюда война совсем не придет, — зло ответил исправник. — Кому нужен наш холодный пуржистый край!.. ("Это он спрашивает: мы побеждаем или нас побеждают, — подумал Друскин. — Ничего себе — темный!") Но, господа, — продолжал он, — война очень страшная и кровавая. Посему хотите вы или не хотите, а каждому придется делать все, что прикажет царь. Чтобы победить злых людей злого и жадного мира, царю нужна ваша помощь.

— Много оленей нужно? — по-деловому спросил старик Петрдэ, дядя Куриля, догадавшийся, что дело пахнет бедой — отправкой мужчин, которых, конечно, перебьют на войне.

— Оленей? — насмешливо переспросил исправник. — Солдаты нужны царю! Надо ехать туда, где люди кровь проливают, и воевать!

Наступила отчаянная тишина. Даже Куриль, знавший обо всем больше других, побледнел, когда перевел эти неожиданные слова. "Может, ночью бумагу привезли из Якутска?" — подумал он. А холодные прозрачные глаза исправника бегали туда-сюда, бегали, будто пересчитывая людей. Слова его тундровики поняли буквально — ехать надо сейчас, иначе зачем же всех сразу вызвал! — каждому надо ехать: ведь на Севере нет мужчин непригодных, исключая калек. И лица богачей омертвели. Даже Кака забыл о шаманской привычке бормотать, вызывая своих келе: он стоял с раскрытым ртом, но не дышал.

Когда Друскину показалось, что до ума туземцев дошла вся серьезность событий, он сказал:

— Переведи, Куриль: я написал царю бумагу и просил его пока не трогать людей тундры и оленей пока не брать. И скажи, что царь согласился со мной. Скажи еще, пусть все сядут, разговор будет серьезный.

Оживил, осчастливил исправник вконец перепугавшихся богачей. Всегда медлительные и важные, они сейчас с быстротой послушных детишек расхватали табуретки и плотно уселись поближе к исправнику и попу. Многие даже вынули трубки, кресала, кисеты.

Этих до ужаса далеких от действительности людей надо было до конца "просветить". Иначе ни сейчас, ни в будущем с ними каши не сваришь…

Рассказ Друскина о разных странах на западном краю российской земли, о государственных спорах, о злых и добрых царях, о том, из-за чего и как началась война, тундровики слушали бы как сказку, если б не знали, что конец этой сказки так неожиданно коснулся их самих. А Друскин как раз и подводил к тому, чтобы они увидели, от чего он их спас и куда все-таки может упечь, если они будут и дальше задирать хвосты. Сам Друскин не был ни на какой войне, но из вчерашнего разговора с Курилем он сделал выводы и знал, что сильнее всего сбивает с ног этих заспавшихся, но строптивых властителей.

Уже после первых слов о том, что на войне одни солдаты убивали других, некоторые богачи стали креститься, кое-кто зашептал шаманские заклинания, а многие качали головами, хмурили в ужасе брови, забыв о достоинстве. Потом пошел рассказ о пушке, в которую будто бы "засыпают" ведро пороху, о том, что таких пушек — тысячи, о сотрясении земли, когда эти пушки бьют, и о прочем, прочем и прочем.

— Что? Им страшно? — спросил он Куриля, спохватившись: лица богачей ему показались странными, искаженными. "Еще закатят истерику", — подумал он, вспомнив, что люди здесь привыкли к внушениям и самовнушениям. — Спроси: найдется ли среди них человек, который поехал бы не воевать, а посмотреть на войну? Я дам бумагу и денег.

Этот вопрос вернул богачей к действительности. Но он создал такую тишину, что стало слышно, как шуршит снег, ударяясь в стекла двойных окон.

— Может, Ниникай согласится?

Послышался голос.

— Он будет думать, — перевел Куриль. — Если надумает, то поедет.

Раздался голос Оммая:

— Чего от нас хочет великий царь?

Это был переход к делу.

— Царь больше всего хочет, — решительно ответил Друскин, — чтобы слухи о войне не замутили тундру. А у нас и без этого плохо: шаманы грызутся с шаманами, богачи — с богачами и с шаманами, злые сплетни ползут по тундре…

Значит, царь, который нас защищает, должен оглядываться назад: не подерется ли свой народ, не начнется ли где резня? Усмирять же придется, а солдаты нужны на войне.

И Друскин начал называть имена гостей, враждующих между собой, и перечислять, в чем они провинились. К удивлению Куриля, первым он назвал его, потом Каку, Ниникая, Тинальгина, несчастного Мельгайвача и других.

Куриль, однако, при переводе, на ходу, многое переиначил. Себя он представил помощником исправника, который не раз усмирял шаманов и тушил вражду между родами, шамана Каку Куриль жестоко предупредил, чтобы он не вмешивался в дела юкагиров и не сталкивал с ними чукчей. Потопчу исправник поругал лишь для порядка, потому что вчера жена исправника спрятала в сундук пятнадцать отличных шкурок. Куриль же сказал, что Попов будет торговать русскими товарами, его надо хорошо встречать.

— В долгу не останусь, — шепнул ему Потонча. — У меня там зашивший американский ситец лежит. Пьяному Каке и сплавлю.