— Молчи… Это мы поправляем друг друга и удивляемся, как хорошо исправник все знает, — объяснился Куриль с Друскиным.

— А еще царь вот что решил, — продолжал исправник. — Германцы хотят уничтожить нашу светлую веру. А мы посему должны наоборот — укреплять эту веру. Царь так и написал мне: если нельзя послать людей на войну и взять оленей — солдатам на пищу, то пусть иноязыкие народы Севера строят божьи дома.

— Надо, надо строить! — закричал Петрдэ, выхватив изо рта потухшую трубку. — Я всегда говорил Курилю. Сколько нас богачей — разве один божий дом не построим?

Жадюгу дядю Куриль знал хорошо. Это он рассчитывает на его табун, выигранный для постройки церкви. Пусть кричит: у Куриля бумага за пазухой…

Загалдели властители тундр. Куриль уже вдвоем с Потончей переводил их одобрительные выкрики и советы. И лишь Кака, понявший, что опасность пронеслась мимо, повернулся к исправнику изрисованной устрашающей стороной лица и сказал:

— А я как могу строить? Я топор в руках держать не умею, ни дом, ни изогородь не рубил…

— Тогда пойдешь воевать, — твердо ответил Куриль, хотя хорошо знал, что сами богачи ничего строить не будут и что возразить Каке надо было иначе.

— Коккай! Воевать?

— Слышал же — кто не может строить, тот пойдет воевать! — ответил Куриль и тут же перевел этот разговор Друскину.

Исправник усмехнулся и, чтобы покончить с шумом, сказал:

— Кто не хочет или не может строить церковь, пусть поднимет руку.

Кака, понявший усмешку Друскина, немедленно поднял сразу обе руки.

Но больше никто не поднял: перечить опасно, и хоть новая вера еще неизвестно что принесет, само же строительство церкви может сулить выгоду. И все-таки каждый хитрил.

— Олени, наверно, будут нужны? — спросил Петрдэ.

Голова восточных чукчей на это ответил своей хитростью:

— Олени? Зачем они! Это же не яранга. Для церкви нужны дерево и золото… — А у меня, мол, нет ни того, ни другого.

— Песцы нужны! — громко сказал Куриль. — Только песцы. Шестьсот шкурок за один снег нужно сдать!

В ответ на это раздался дружный мучительный стон. Куриль для вида посоветовался с Друскиным, хотя давно знал, что именно надо говорить дальше.

— Ясак с этого снега собирать только песцовой шкуркой. Камусы, пыжики приниматься не будут. И рога мамонта не нужны.

— Чьи рога? — переспросил Петрдэ.

— Водяной коровы.

И тут поднялся священник Синявин. Он воздел кверху руку и туда же, в потолок, обратил свой взгляд. Все разом стихли.

— Святая православная церковь благословляет вас, братья во Христе, на сие доброе богоугодное дело. — Певучий бас попа и резкий отрывистый голос Куриля сразу и как будто в два слоя заполнили всю до последней щелочки комнату. — Для свершения дела сего да принесем мы всем миром дары господу богу. Пусть пастух и шаман, знатный владелец и безоленный — все внесут свою лепту. И пусть поднимется в Булгуняхе, посреди тундры, светлый храм божий! — Он опустил руку и сказал спокойнее, по-деловому: — Юкагирский голова Куриль, ламутский Татаев и чукотский Чайгуургин, вы соберете дары. Поможет вам в этом купец Василий Попов. А теперь… Сын божий Афанасий Курилов, иди, поклонись кресту, засвидетельствуй перед нами бескорыстие свое и преданность богу всевышнему.

Поп отступил от стола и приподнял крест, висевший на животе.

Растолстевший Куриль низко поклониться не смог, но зато потянулся губами к кресту и поцеловал его.

— Сын божий Константин Татаев!

Ламутского голову подтолкнули:

— Иди. Тебя, кажется, вызывает.

Татаев вскочил и, ни жив ни мертв, побежал к попу.

— Сын божий Чайгуургин…

— Сын божий Василий Попов…

— Сын божий Кака…

Но Кака растерялся: он ведь безбожник да еще и шаман. Священник, однако, знал, что делал, — он спокойно и уверенно ждал. И какая-то сила потянула Каку к попу. Кособочась, пряча от людей свирепую половину лица, он поклонился, потом поклонился еще раз и приложился к кресту.

— Божий сын Ниникай…

Чукча лихо тряхнул головой, откинув в сторону челку волос, и уверенно зашагал к попу. Он не поклонился, а сразу припал губами к кресту и, кажется, дольше других не отрывался от него.

Вообще-то тундровики ожидали, что священник вмешается. Иначе зачем же ему было появляться здесь? Но то, что сейчас происходило, оказалось слишком серьезным, чтобы размышлять о чем бы то ни было, удивляться или заботиться о своей выдержке. Многие попа видели раз или два за всю свою жизнь, некоторые и вовсе не видели, а тут они услышали его могучий голос, видели его сверкающую одежду, своими глазами смотрели на руку, протянутую прямо к богу, да еще целовали крест. Даже Кака наконец забыл о своем раздвоенном лице — как будто оставшись наедине с собой, он то оглядывал потолок, над которым наверняка распластался в воздухе бог, то впивался глазами в блестящий крест, свисавший с белой руки попа, — край креста ему показался острым, а это могло для него быть плохой приметой.

Целование еще не кончилось, а уже раздался голос исправника. Голос его теперь был каким-то иным, чем-то похожим на голос попа.

— Имена всех верных царю и богу Христу здесь присутствующих знатных людей мне велено было занести на бумагу…

Пока Куриль переводил, добавив от себя, что велено было царем, Друскин вынул из бокового кармана шубы белую трубочку и развернул ее на столе.

— …В бумаге написано, что вы вместе с русскими знатными людьми Колымского округа готовы всеми своими силами и силами своих племен помочь царю в его любых делах и заботах о государстве. Вы обещаете покончить с враждой между вами, между шаманами, между шаманами и вами, между вашими племенами, между вашими людьми и людьми царя, между бедными и богатыми. Вы обещаете везде и всюду пресекать смуту, от кого бы она ни исходила… Об этих ваших обещаниях я сообщу царю. А теперь подходите к столу и приложите руки.

Куриль, Чайгуургин и Татаев сразу достали мешочки, в которых хранили печати. Первым, не долго думая, шлепнул по бумаге Чайгуургин, придавив свою фамилию двуглавым орлом. За ним — Татаев. А Куриль помедлил. "Шаманы грабят простых людей — из-за этого тоже могут быть смуты, — подумал он. — Я, наверно, и шаманов ясаком накрою, а то и двойным…" И он, зло перекосив лицо, с силой придавил печатью бумагу.

Остальные богачи не имели печатей, а расписываться даже крестиком не могли. Пришлось им прокусывать пальцы, чтоб появилась кровь. Издавна принято было мизинцы прокусывать.

И вскоре бумага густо покрылась алыми пятнами — на ней будто раздавили горсть спелой морошки.

Исправник быстро скрутил ее в трубку и спрятал.

— Дети мои, — сказал священник, приподнимая крест и загораживая им лицо, — вы собственной кровью удостоверили преданность государю нашему батюшке. Бог видел это, он будет следить за исполнением клятвы… Дети мои, бог вразумил нас на большое и насущное дело. Свершим же его и помолимся… во славу отца и сына и святого духа…

Исправник повернулся к священнику и вдруг опустился перед ним на колени. Он начал кланяться и креститься. Все быстро и удивленно переглянулись: кто же здесь главный?.. Но тут и Потонча упал на колени, а за ним Татаев, Куриль, Чайгуургин. Значит, так надо… И сразу по комнате прокатился грохот — богачи туземцы дружно простучали коленями о деревянный пол, замахали руками. Не все крестились правой рукой: иные прокусили не те мизинцы и, пряча окровавленные кулаки, крестились левой. И только шаман Кака совсем растерялся, запутался — прокусил он мизинец на правой руке, ею и старался креститься, подражая исправнику, но красные брызги летели в стороны, попадали и на лицо, он то пытался разом высосать кровь из пальца, будто мозг из оленьей кости, то вытирал рукавом лоб. К тому же он с ужасом думал о том, что это — очень и очень плохая примета.

А священник тем временем начал крестить воздух своим большим блестящим крестом и потихоньку переступать ногами, явно продвигаясь к двери.

Так и ушел отец из заезжего дома, не оглянувшись и ни с кем не попрощавшись.