Я прошёл портал в прошлое, таща в одной руке сумку с золотом — для закладки в тайник, в другой — раму от велосипеда с привязанными к ней проволокой колесами, за спиной рюкзак с разнообразным хабаром — в частности, с мелкими велосипедными деталями… По дороге от двери портала до лестницы споткнулся об какой-то ящик. «Нет, пожалуй первым делом, я в погребке порядок наведу! А, то когда-нибудь ногу сломаю, если не шею…». Блин! Это ж, на целый день работы, если не на больше!

Поднявшись в конюшню и, открыв тайник, я положил туда сумку с золотишком и, замерев, прислушался: вроде бы, мне послышалось конское ржание… Так, послышалось или, «вроде»? Захлопываю крышку тайника, прячу велосипедную раму с колёсами и рюкзак за останки тарантаса — на скорую руку притрусив их соломенной трухой и окаменевшими лошадиными экскрементами и, быстрым шагом вылетаю через холл на крыльцо, держа в руке свой полицейский фонарик…

Оба, на… Итак, свершилось! «Этот мир оказался обитаем!» — как написал бы в таком случае, в своей книге писатель-фантаст. У крыльца стояли три телеги с — естественно, запряжёнными лошадьми, а на крыльцо поднимались три средневековых — как я сперва подумал, мужика, с которыми я — почти буквально, столкнулся лбами. Реальные такие мужики: с бородами, в лаптях и с топорами в руках. Возле телег стояли ещё двое: один помельче мужик — ещё без бороды, второй — вообще, мелкий мужик! Даже, без штанов и босиком — в одной рубахе ниже колен…

Встреча двух миров: я в упор пялился на мужиков, мужики в упор пялились на меня… Их культурологический шок, должно быть, был сильнее моего: мужиков в лаптях я мог видеть по телевизору — в каком-нибудь историческом фильме, но где они могли видеть меня — в «афганке»? Поэтому я очухался быстрее: пока самый шустрый из мужиков только начал было креститься, а я уже громко рявкнул — хотя и, хриплым от волнения, но очень громко грозным голосом:

— Кто, такие? — аж, лошади, впряжённые в телеги, перестали щипать траву под дубами и, синхронно подняв головы — как на чудо-юдо какое, уставились на меня, тревожно прядая ушами.

Я, направил на мужиков свой полицейский фонарь, на манер пистолета — у них в руках, как я уже сказал, были топоры… Хрен его знает, что в мужичьих головах! Какие планы насчёт меня…

От звука моего голоса, один мужик — тот, что крестился, уронил топор, другой — разинул варежку, третий — наоборот, её, варежку — до того раскрытую, захлопнул, а самый мелкий мужик, тот — самый мелкий, что возле лошадей, заревел во весь голос.

На его рёв мужик с закрытой варежкой, как-то нервно оглянулся, перехватил поудобнее в руке топор и, в свою очередь спросил у меня:

— Сам-то, кто таков будешь?

И я — не долго думая, ляпнул:

— Помещик здешний, Стерлихов Дмитрий Павлович! А, вы кто такие будете? Что здесь делаете?

А, что я ещё мог сказать? Готовься я заранее, я б, наверное, ответил: «Здравствуйте, я ваш потомок!». И, сто процентов, заполучил бы топором в лоб… Или, по лбу — что, по-моему — плоскопараллельно. Что-то мне подсказывает, «шестое чувство» наверное — что аборигены книжек про попаданцев не читали и, про «закон убитого правнука», слыхом не слыхивали. А так как я, по обыкновению сачканул — хотя мог бы предугадать, что такая встреча обязательно состоится, то и звезданул первое — что на ум взбрело… Сказанное произвело неожиданный эффект: креститься стали уже все трое и, мужик помельче — возле телег тоже и, только самый мелкий продолжал оглашать окрестности своим ревом.

Сцена, несколько затягивалась… Наконец, через пару минут, тот, который варежку разевал и, которого я про себя прозвал Шустрым, не поднимая топора, пролепетал:

— Да, как же так? Пропал же ты!? Двенадцать лет, как минуло!

Вот, так вот! Пропал я, значит… Ну, отвечай что-нибудь. А, то спалишься! Топором, может в лоб и, не получишь, а вот скрутить и в полицию сдать — так, это запросто. И, объясняй там потом — кто ты, да откуда такой взялся…

— Счас вот врежу тебе, скотина, в рыло и ты пропадёшь! — лучшая оборона — это нападение, эту истину я за жизнь на уровне подкорки впитал…, — в Америку я ездил, вот недавно вернулся… Вы то, кто? Чьих, холопы будете, спрашиваю?

Последнее, явно было лишнее… Мужики, по ходу, крепко обиделись на меня за «холопов». С другой стороны: значит, за живого человека признали — на приведения, как правило, не обижаются. Вот только, хорошо это или плохо, пока непонятно…

— Мы, барин, не холопы. А, вольные крестьяне! — начал один… Не Шустрый — тот про «рыло» переваривал. Назову-ка, я этого мужика Смелым, — крепость у нас давно отменили…

Нельзя было позволять им перехватить инициативу: их всё же больше, они вооружены, а про богобоязненность и законопослушность тогдашних русских мужичков, я в большом сомнении… Поэтому, направив Смелому фонарь в лоб, я сделав шаг вперёд и рявкнул:

— Недолго вам вольными быть осталось! Это, вы мою усадьбу разорили? Счас, свяжу вас всех и жандармам сдам! Побегаете, ужо, у меня с тачками по Сахалину!

Это я, по-моему, с какого-то фильма фразу вспомнил: на Сахалине — если мне не изменяет память, была каторга — это такой ГУЛАГ царского времени.

Эффект получился потрясающим! С минуту мужики ошеломлённо молчали, затем, как по команде, бухнулись на колени. Даже, Самый Мелкий замолчал. И, разом — перебивая друг друга, отчаянно заголосили:

— Не губи, барин, голод у нас был! Дети, как мухи мёрли да и, думали, пропал ты…

— Не вертаешься думали ты, что ж добру, то пропадать… А, так мы тя шибко уважаем, и батюшку тваво, Генерала…

— Двоих же уже зимой схоронил, двое остались и те лядащие… Не губи, Ваше Благородие, сдохнут же и эти, коли меня на каторгу заберут…

Я чувствовал себя инженером… Как, там его… Ну, из «Тринадцати стульев» — когда к тому Отец Фёдор за гарнитуром генеральши Поповой пожаловал… Они ползли ко мне на коленях, а я пятился. Ну и, ситуация! Никогда, в такой не был! Надо как-то из неё выходить, причём красиво…

— МОЛЧАТЬ! — снова рявкнул я в полный голос и, топнул ногой. Громко и грозно — с испугу получилось, аж лошади переполошено заржали! — а ну-ка, все вон с крыльца… Я сказал, ВОООН!!!

Они повиновались… Внутренне я возликовал: психологически я их сломал, теперь они мои! По крайней мере про топоры свои, кажись забыли. Это, уже хорошо… Теперь, их надо грамотно отпустить — да так, чтоб они и их односельчане дорогу сюда забыли. И причём, как можно надольше забыли, желательно — навсегда!

— Встали вон там и ждите, а я думать буду, что с вами, варнаками, делать… Эй, малой! — обратился я к мужику Помельче, — ну-ка, метнулся в кухню, принёс табуретку! Не знаешь где? Первый раз, что ли, на разбой пошёл? Это там… Последняя — после вас, лиходеев, осталась!

Пока тот, что Помельче, ходил за табуретом, я рассматривал мужиков. Они сошли с крыльца, побросали топоры и теперь понуро ждали, глядя в землю и теребя в руках нечто вроде шапок. У одного, вроде, картуз какой… Ну, не богатыри, прямо скажем: ростом самый высокий, мне до середины груди будет, может чуть выше, а я то всего — метр девяносто, с небольшим буду. К тому же, мужики мне попались какие-то костлявые! Я вспомнил когда-либо виданных мною в жизни наших советских колхозников: те, даже постсоветских времён, наоборот — по большей части страдали от лишнего веса… Ну, а что? Свининка своя, молочко домашнее, экологически чистый воздух! Физическая работа на свежем воздухе, наконец…

Мужик, что Помельче, к тому же — весь в струпьях каких-то… Особенно руки. Пожалуй, я на ту табуретку не сяду, мало ли что… Самый Мелкий, тот вообще — наглядное пособие жертв нацизма! Прости меня, Господи… Как будто, только что из Освенцима! Даже лошади, какие-то обезжиренные. И, порода явно не Будёновская. Мелкие какие-то лошади. Да, у них тут точно голод! А я, то… Не расслабляйся, блин, Вова!

Наконец тот, что Помельче, принёс табуретку. Вид у него изнурённый какой-то, вероятно руки страшно зудились…