– Вы прекрасно выглядите сегодня, – сказал Роберт.

Я оставила его слова без ответа.

На пропускном пункте СИЗО меня встречала мрачная тюремная личность в потертом костюмчике, со смазанным личиком и тусклыми глазками – типичный канцелярский слизняк. Все-таки я оставалась высокой особой, и, очевидно, сохраняя уважение к моей бывшей звездности, даже свидание в тюрьме с мужем мне устроили как-то особо. Серая личность, прихватив двух конвоиров (очевидно, чтоб я не убежала), провела меня внутрь тюрьмы. Мы прошли двор, вымощенный гулким камнем (во дворе, кроме нескольких часовых, никого не было), потом меня провели в четырехэтажное серое здание с решетчатыми окнами, расположенное в глубине двора. Железная дверь отворилась со скрипом, выматывающим мои больные нервы, и мы стали подниматься по лестнице. На каждом пролете была масса дверей, и на всех – запоры (наверное, весом в тонну), каждая железяка издавала скрип, словно в фильмах ужасов. До сих пор при слове «тюрьма» в памяти моей возникают лишь колоссальные железные запоры. Железо, скрип, глухой стон несмазанных дверей (неужели эта тюрьма была такой старой?) – и ничего больше. Наконец мы вошли в светлый коридор с обычными дверями (в пролетах лестниц я видела двери камер). Очевидно, этим коридором начиналась административная часть, располагавшаяся на последнем этаже. Меня завели в одну из комнат в самом конце коридора. Решетка на окне пропускала слабый свет. Стены были темными (серыми, по-моему). Посередине – стол с двумя стульями, стоящими друг против друга. На дверях – всевозможные засовы, замки. На потолке – не зажженная люминесцентная лампа. Кроме стола и стульев, в комнате ничего не было.

– Подождите здесь, – сказала серая личность, – сейчас его приведут. Но должен вас предупредить, чтов вашем распоряжении только полчаса. Так распорядилось начальство.

И вышел. В комнате остался один охранник, он встал у двери. Я поняла, что, кроме охраны моего супруга (это чтоб я не унесла его в сумке – глупая шутка, юмор висельницы), в его обязанности входило также дословное прослушивание нашего разговора. Я подошла к окну – в него были видны клочок неба и плиты двора. Мой страж щурился на свет. У меня пересохли губы. Чтобы не видеть физиономии охранника, вновь принялась смотреть в окно. В воздухе растворялись минуты. Я обернулась.

В проеме дверей стояла тень, оставшаяся от моего мужа. Сколько раз, представляя эту сцену, я мечтала, что подумаю, сделаю, что скажу. Может, брошусь на шею, расцелую и пообещаю любить, что бы ни произошло. Может… Может…

И вот стою, как дура, на фоне решеток окна и чувствую только, как трескаются пересохшие губы и в горле – сухость, в которой застревают слова. Тень моего мужа переступает порог комнаты под аккомпанемент вновь захлопнувшейся двери (господи, сколько будут захлопываться в душе моей эти двери!..) и говорит сухим, совершенно незнакомым мне голосом:

– Ну, здравствуй…

Я облизываюсь, как полная идиотка, со стороны так же глухо звучит мой голос:

– Здравствуй.

Мы садимся к столу. Это самое страшное, что делает тюрьма, превращая двух близких людей в чужих. Это не Андрей. Это тень. Неужели это все, что от него осталось? Сидящему передо мной мужчине лет сорок пять, не меньше (не двадцать восемь). Сетка густых морщин на темном лице, до неузнаваемости заострившиеся черты. Стрижен почти налысо, и больше нет черных вьющихся кудрей, в художественном беспорядке спускающихся ниже плеч. Нет озорного веселья в темных глазах – в них только застарелое, как ревматизм, страдание. Сутулые плечи, костлявые руки. Господи, он страшный! Просто страшный! Вдобавок тюремная одежда. Мне хочется кричать.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он. Охранник внимательно слушает наш разговор. Мы сидим друг против друга, пытаясь спрятать собственные взгляды. Два полумертвых (или уже мертвых) человека. Мне хочется взять его руки в свои и прижаться к ним губами, прося прощения за свой наряд и за слой светлой помады на губах. Но в присутствии чужого человека я ни за что не смогла бы это сделать.

– Как твои дела? – Светский тон, но глаза говорят другое. На мгновение молнией мелькает детское «забери меня отсюда», а потом взгляд вновь гаснет.

– Ты болен? – Почему я спрашиваю об этом? Мое сердце подсказывает – так не может выглядеть здоровый человек.

– Нет! – Слишком резко, чтобы ему поверить. – Я слышал, ты ушла с телевидения. Нашла что-то лучшее?

– Я не работаю.

– Понимаю. Ждешь суда…

– Я наняла опытного адвоката. – Зачем я несу подобную чушь?..

– Куда думаешь устроиться, после суда, конечно?

– Не знаю.

Почему, за что мы сидим друг против друга словно чужие, почему совершенно противоположное пустым, заученным фразам говорят его глаза…

– Таня… ты… Ты прости, что я разбил твою жизнь… я… Видишь ли…

– Не смей!

– Суд через три дня.

– Я знаю.

– Постарайся начать новую жизнь. Потом.

– Что?

– Ну… выйди замуж.

– Андрей!

– Ты молодая, очень красивая, у тебя еще будет много шансов начать все сначала. Ты найдешь человека, с которым тебе повезет больше.

– Я просила – не смей.

– Ты сумеешь заново построить свое счастье. Я разбил твою жизнь. Обрек тебя на страдание. Из-за меня ты ушла с работы – не говори, я и так все понимаю. Я больше не буду камнем на твоем пути. Поэтому я очень хочу пожелать тебе счастья. В суде не будет возможности поговорить. Прости меня, если только ты сможешь. Лучше, если вообще не будешь вспоминать обо мне. Ведь обо мне тебе всегда будет неприятно думать. Забудь прошлое и живи будущим. Ты обязательно должна быть счастлива.

– А теперь запомни раз и навсегда! – Мой голос сорвался на крик, и постепенно я совершенно забыла об охраннике и что нахожусь в тюрьме. – Слушай и запоминай! Я не потерплю, чтобы ты нес подобный бред! Я не желаю слушать эту чушь и не желаю, чтобы ты произносил подобное в моем присутствии. Прекрати быть идиотом и пойми наконец, что я буду бороться за тебя до конца. Мы не виделись с того самого дня – твоего ареста, но знай, что ни минуты, ни секунды я не прекращала этой борьбы, не переставая думала о тебе и просто не заслужила таких слов! Я сделаю все, что в моих силах. Я наняла одного из самых лучших адвокатов. Он уже много для нас сделал. И сейчас я пришла, чтобы тебе это сказать. Не следует терять надежды. Адвокат сделает все, чтобы снизить срок. И я буду тебя ждать, сколько бы ни прошло лет. Десять, пятнадцать – не имеет значения. Я хочу сказать, чтобы ты держался. Знай, каждую секунду суток я думаю о тебе. Я ушла с телевидения, чтобы иметь побольше времени в этой борьбе. Как только все выяснится, я обязательно туда вернусь. Я всегда сумею заработать себе на жизнь, об этом можешь не беспокоиться. Знай: какой бы ты ни был, что бы ты ни думал и ни слышал, я всегда хотя бы мысленно буду рядом с тобой. Перед судом – ты знаешь, остается только три дня, – ты увидишься с адвокатом. Все закончится хорошо. Не теряй надежды. Помни: я всегда буду тебя ждать. И я люблю тебя. Ты понял?

– Спасибо…

Мне показалось, что он раскусил мою ложь про телевидение и про десять-пятнадцать лет тоже. Я увидела, как заблестели в его глазах слезы. От выражения его глаз я словно спустилась на землю, больно сжалось сердце.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я не хотела понимать, чувствовать, знать, что в этот теплый сентябрьский день я навсегда прощаюсь с ним, что уже сказаны самые последние слова из тех, которые мы должны были друг другу сказать… Я не хотела верить, осознавать, что это – всё и больше никогда я не скажу ему ни одного слова, никогда не увижу его… Я потянулась через стол, сжала его ладонь своими руками и так не отпускала – до самого конца. Потом появилась серая личность с охранником, сообщив, что свидание закончено.

– Ты держись, слышишь? – сказала я, запоминая до мельчайших подробностей его облик.

Возле дверей он обернулся и прошептал так тихо, что его расслышала я одна:

– Пожалуйста, помни – я очень-очень тебя люблю…