Он был мне благодарен, и, кажется, в такие моменты ему было все равно, верю я в него или не верю. Он не понимал того, что я верю в него хотя бы потому, что безумно люблю. И мне хотелось, чтобы, начав работать, он подал хоть какие-то надежды!

Но Андрей не любил работать и предпочитал малевать плохие картины, не вкладывая в них никакого труда.

Долго наблюдая нелепость нашей семейной жизни (которая была похожа черт-те на что, только не на семейную жизнь), Юля подсказала мне выход. И за реализацию этого выхода я принялась со всей своей энергией, грызла Андрея до тех пор, пока он не сдался. А когда он сдался, то клятвенно пообещал сделать все, что я хочу. Юля уговорила своего шефа перевести крупную сумму денег в художественное училище и зачислить туда Андрея.

Каким образом он должен был попасть в училище, даже не сдавая экзамены, ему было абсолютно все равно. Пытаясь найти в своей душе некое подобие внешнего благородства (тяжело во всем быть обязанным женщине, тяжело даже для таких, как Андрей), он предпочитал ничего «не знать».

Все должно было быть хорошо. Но я почему-то жутко нервничала. Не знаю, сколько прошло времени, когда из дверей показалась фигура Андрея. Мы с Толиком вылетели из подворотни и бросились к нему.

– Ну что?

Лицо Андрея, как всегда, ничего не выражало.

– Кажется, поступил, – бросил он совершенно небрежным тоном.

– Кажется или точно?

– Какое имеет значение?

– Ты списки смотрел?!

В гневе я сама бегу внутрь, поднимаюсь на второй этаж, где на дверях возле деканата должны висеть списки, просматриваю и наконец нахожу: «А. Каюнов». Андрей понял уже тогда, что это поступление (такое нужное мне и такое не нужное ему) ничего не изменит в его жизни. Наоборот, станет еще одной из множества жизненных преград на его пути. На художников не учат. Не каждый, умеющий рисовать, может считаться художником…

– Ветер воет так, словно бог проклинает землю.

В подвале тепло, мои слова растворяются в жарком воздухе под потолком. Я лежу на кровати, накрытая двумя одеялами, с наслаждением вытянув ноги. На мне, кроме этих двух одеял, ничего нет. Но не холодно ни капельки, напротив, я чувствую что-то напоминающее жар (изнутри), мне так спокойно лежать, ни одну из этих секунд я не поменяю ни на что. Идет февраль – очередной месяц нашей любви. Древние часы с треснувшим циферблатом и гантелью вместо гири, бьют четыре часа ночи.

Андрей в старых джинсах сидит на полу возле печки и смотрит на огонь. Изредка он открывает дверцу, и яркая вспышка, с бешеной какой-то радостью вырвавшаяся на волю, освещает янтарным блеском его черные волосы и голую спину. Медленно и флегматично он произносит:

– Зачем ему проклинать? Все и так, без него уже проклято.

– Неправда!

– Тебе не холодно?

Я отрицательно качаю головой. Мне нужно говорить с ним, чтобы чувствовать его присутствие рядом, вырывая из железных тисков других измерений, необходимо говорить обо всем – об этой ночи, о печке, зиме, стульях, кровати, столе, наконец, о его настроении, о моей любви.

Но Андрей словно зависает в липком эфемерном пространстве, может быть, сегодня его уже не вырвать оттуда, может быть, его лучше не трогать, чтобы не нарушать священного бездействия души, но с каждым месяцем я люблю его даже сильней, чем прежде.

– Здесь так натоплено, будто нет никакой зимы.

В ответ – молчание, прерываемое лишь треском неизвестно откуда взявшихся дров.

– Ты либо молчишь, либо философствуешь, это невыносимо! Да скажи же хоть что-то наконец!

– Что тебе сказать?

– Откуда я знаю? Хотя бы что видишь там, в огне!

– Саламандру!

– Больной!

– Неправда. Я здоров и логичен, как танка Лао-Цзы.

– Немедленно прекрати, слышишь?

– Ладно, не буду. Лао-Цзы, кстати, не писал танка. И вообще каждый человек – паршивый мерзавец. По-своему, конечно.

– И я?

– И ты. Чем ты лучше всех? Мы все единое целое!

– Но я не хочу быть единым целым!

– Ты уже есть.

Теплая волна настоящего счастья (никак не связанная со смыслом его слов) обволакивает его туманом.

– Да что ты нашел там, в этом огне!

Андрей встает, подходит ко мне и садится на край кровати. Я обнимаю его за шею. В полумраке, нарушаемом только отблесками буржуйки, я целую резкие черты его лица.

– Я очень-очень тебя люблю, – говорит Андрей впервые со дня нашего знакомства.

Переселиться в общежитие «художки» из подвала Андрей решительно отказался. Одним осенним вечером после очередного скандала я вернулась домой, опечаленная до крайности, уставшая и с какой-то особенной пустотой в душе. Юлька внимательно в меня вглядывалась, потом решительно усадила на стул и сказали не терпящим возражений тоном:

– Рассказывай!

– О чем? – удивилась я.

– Обо всем. Об этих походах в подвал.

– Откуда знаешь?

– Тебя там видели. Кто – говорить не хочу. Так что давай выкладывай все про своего высокохудожественного друга, который благодаря деньгам моей фирмы поступил в художественное училище.

Я устала, я запуталась в собственной жизни, заревела и рассказала все. Юля слушала меня очень внимательно. Когда я закончила, она сказала:

– Что ж… Приведи своего гения, мы на него посмотрим. В конце концов, если он мне понравится, пусть переселяется сюда, в твою комнату.

– Юля, но…

– Что но?

– Мы не женаты.

– Девочка, Ты совсем дура. Не женаты – и слава богу! Я разве об этом веду речь? Ты его любишь, он тебя тоже, вот и живите с ним на здоровье, квартира ведь имеется. Не валяй дурака, а то его потеряешь.

– Ну, допустим, не потеряю, но что скажут родители?

– Это их дело?

– Боже мой, Юля, если б не ты… Я не знаю, что бы я делала. Ты мое божье благословение!

– Не дели шкуру неубитого медведя! Я же сказала: если он мне понравится.

Окрыленная, в тот же вечер я потащила Андрея к себе. Юльке он понравился, впрочем, исключительно внешне. Скорей всего вначале она не понимала его так же, как я. Впрочем, не поняла и потом, только никогда не показывала вида.

Андрей переселился в мою комнату, оставив мастерскую в подвале, где постоянно продолжал работать. Он отказался от этой мастерской через много лет, после того, как стал владельцем галереи на Красногвардейской. Я перешла на третий курс, Андрей завершал последний год учебы в училище.

Поженились мы осенью, 3 сентября, в воскресенье. Был чудесный теплый день, по-летнему ясный. Мы оба знали, что когда-нибудь все равно поженимся. Поэтому просто решили, ничего не оговаривая заранее. Свадьбы не было. Белое платье (короткое, вечернее, совершенно не свадебное)) я купила в комиссионке. Свидетельницей была Юля, свидетель – Толик. В Юлькиной квартире накрыли стол, пришли друзья Андрея и Юлькины приятели. У меня друзей не было.

Мы подали заявление летом, в июле, а в августе (как раз на каникулы, совпадающие у Андрея и у меня) поехали ко мне домой. Я заранее написала письмо, где сообщила, что собираюсь замуж и приеду с моим избранником (это глупое слово «избранник» подсказала Юлька, чтобы получилось более официально и смешно). Мать с Сергеем Леонидовичем – встретила нас довольно прохладно. Андрея они не одобрили, как не одобрили ни меня, ни Юлю, как не одобряли вообще все, что противоречило их образу жизни. Прищурившись и глубокомысленно склонив голову набок, Сергей Леонидович все интересовался, на что мы собираемся жить, и проповедовал заумный трактат о том, что все художники – пьяницы, бездельники и нищие. Мать вторила ему и через каждые десять минут сообщала, что помогать средствами они нам не намерены. И выражала горячее разочарование во мне – в своих родительских мечтах она видела, как я выхожу замуж за более степенного взрослого человека, приживаю троих толстых детей и сама становлюсь толстой и противной. Бездомный художник без прописки – такой вариант не мог привидеться ей даже в самом кошмарном сне. Мы пробыли там три дня. Все это не вызвало в моей душе ничего, кроме пустоты и отрешенности. Все показалось чужим, прежние друзья и одноклассники – пошлыми и примитивными, родительские знакомые – пустыми и отставшими от жизни. Через три дня мы распрощались очень холодно, словно с чужими, посторонними людьми, и вернулись обратно. Я сказала, что заявление в загс мы уже подали, но ни мать, ни Сергей Леонидович не высказали желания присутствовать на свадьбе, они даже не произнесли поздравительных слов. Так мы и расстались, не зная, встретимся ли еще когда-нибудь. Юля не удивилась ни капли, услышав подробности о поездке – со дня своего отъезда она ни разу не была у родителей.А через неделю мы поехали к родителям Андрея. Наверное, следует рассказать о них хотя бы несколько слов. Родители Андрея жили в поселке городского типа, где мать заведовала магазином, а отец был инженером на местном заводе – вроде со всех сторон приличная семья. Поселок Андрея был славен тем, что поставлял рабочую силу на один из расположенных поблизости крупных заводов. В семье – трое детей. Два сына – Андрей и его старший брат Виталий – и младшая дочь Оксана. Виталий был женат на местной жительнице и имел трехлетнюю дочь. Он работал на заводе, там же, где и отец. Оксана училась в школе. Виталий всегда был гордостью и надеждой семьи, Андрей считался уродом (см. пословицу: в семье не без урода). После того как он забрал документы из института и занялся черт-те чем, семья прервала с ним все отношения. Андрей ни за что не хотел ехать к ним, но я уговорила его только на один день. Мы решили приехать утром, а вечером уехать обратно.