Нас ожидал еще более холодный и уже откровенно враждебный прием. Я им не понравилась так, как может не понравиться невеста нелюбимого сына. Меня сразу же охарактеризовали «беспутной шлюхой», с которой связался Андрей, «впрочем, они друг друга стоят». Андрей этого вынести не мог. Устроил скандал. Семейка набросилась на него, обвиняя во всех смертных грехах. Местная клушка, жена Виталия, смотрела на меня с откровенным ужасом (ей не понравились длина моей юбки, ярко-красные губы и обесцвеченные волосы). Андрею ставили в пример старшего брата – человека, который пошел в жизни правильным путем, добился всего и преуспел, не занимаясь ерундой, не бродяжничая и не связываясь со всякими дрянями. Двумя живыми существами, не проявившими ко мне враждебности, стали трехлетняя племянница Андрея, доверчиво усевшаяся у меня на коленях, и беременная полосатая кошка, которая долго терлась о мои ноги, а потом залезла под шкаф с довольным мурлыканьем. Вскоре склока переросла в открытый скандал, и нас выгнали вон из дома в самом прямом смысле. Собрание постановило, что Андрей может жениться на ком угодно, хоть на этом «черте крашеном», им плевать, потому как он им больше не сын. За «черта крашеного» я очень обиделась. Но вида не показала, потому что Андрей и так натерпелся достаточно. До вечерней электрички мы гуляли по поселку, ели помидоры, стянутые с бесхозного поля, а потом вернулись в город.

Однажды скучным субботним вечером (когда нечего было делать и некуда было идти) раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Это был Толик.

– Таня, на Пушкинской в арт-галерее висит картина Андрея.

– Ты что? Серьезно?

– Ну да. Вчера вечером мимо проходил и увидел. Андрей дома?

– Его нет, но я скажу ему обязательно…

– В общем, идите смотреть.

Через полчаса вернулся Андрей, и я рассказала ему о звонке Толика. Он просиял.

– Да, они действительно взяли у меня несколько работ, хотя не думал, что выставят. Я поэтому тебе и не говорил, боялся сглазить. Но если выставили, значит, надеются продать?

Мы побежали на Пушкинскую. Картина висела на видном, хорошо освещенном месте. Краски были тусклые, сюжет, смысл – чушь собачья, но цена стояла баснословная. Эта крошечная удача стала первой ступенью восхождения Андрея наверх.

Андрей оказался не подготовлен к собственному успеху. Я видела, как все сильней и сильней он меняется у меня на глазах. Постепенно (словно чьей-то рукой) стали стираться энергия и живость, искры живого огня, горевшие раньше в глазах. Я не могла объяснить этой перемены. Словно из него вынули какой-то стержень, к которому была прикреплена вся его жизнь. Почему? Видя, как гаснет его интерес к жизни, я билась над неразрешимыми вопросами, мучилась еще больше, страдала и совершенно ничего не могла сделать. Я готова была на что угодно, лишь бы вернуть ему силы, но я не знала, как это сделать. Тем не менее его картины продавались одна за другой, лишенные хотя бы проблеска таланта и искусства. Чудовищные, безвкусные, аляповатые, бездарные, нелепые – их раскупали картинные галереи, частные лица, вывозили за границу, а один крупный журнал посвятил целый разворот исследованию о работах Андрея. И чем больший успех сопутствовал ему, в тем большую пропасть тоски и отчаяния скатывался мой муж.

Постепенно он привык считаться одним из самых известных, престижных молодых художников. Он не пил, не притрагивался к наркотикам и даже не изменял мне, но его депрессия была одной из самых жестоких. Денежный поток хлынул в мои руки. Андрей никогда не считал, сколько зарабатывает в точности, ему было все равно, он не обращал на это внимания и постоянно забывал потребовать денег там, где ему обещали заплатить, но не выполнили обещания. Я занималась его финансовыми делами, и я выбивала деньги, а тем временем депрессия медленно сжигала его душу (а может, душа бывает только у талантливых художников?). Однажды посреди ночи я проснулась и увидела Андрея сидящим в темноте за столом, обхватив голову руками. Я зажгла лампу. Черты его лица осветились, и я увидела, что он плачет. Я никогда не видела его слез. Я чувствовала, что ничего не следует говорить. Он заговорил сам, и голос его звучал странно:

– Все это не то, понимаешь? Происходит не со мной, я не то должен был сказать. Я хотел другого, но не смог. Я знал, что должен делать, но не смог! И это почему-то никто не может понять… Я продаюсь, я лгу… Я не хочу… тоже… всегда… вот так… Я бездарность… понимаешь? Бездарное, тупое ничтожество… ничего не могу…

Следовало ли мне что-то сказать? Каждое из его слов было правдой. Он действительно оказался бездарен. Если он понимал, значит, не был потерянным до конца. Кроме меня, ни один человек на свете не замечал происходящих в нем перемен. Прежних друзей оставалось все меньше и меньше. В самом начале успеха Андрея его покидали решительно все – преднамеренно, жестоко, специально стараясь причинить боль. Андрей прекратил работать и неделями не заходил в мастерскую. Я не пыталась на него влиять. И вот в самый тяжелый период для Андрея и со мной разразилась довольно приличная по своим масштабам катастрофа.

Я перешла на пятый курс института и стала писать диплом. И когда мой дипломный проект был уже на середине, оказалось, что у меня есть один несданный экзамен за третий курс. Один-единственный экзамен, по которому я имела устойчивую двойку. Меня вызвал к себе руководитель и сказал, что по правилам высшей школы я не имею права приступать к диплому, если есть несданный экзамен. Документы затерялись, и раньше о моем «хвосте» не было известно. На ликвидацию задолженности мне даются две недели. Если же в течение двух недель задолженность не будет ликвидирована, к диплому меня не допустят и отчислят из института. Я пришла в ужас – ведь я проучилась в институте без малого пять лет! И теперь, когда осталось всего несколько месяцев… Ситуация была нелепой. Договориться с преподавателем я не смогла. Это была женщина лет сорока пяти с ужасным характером. Конфликт произошел из-за пропуска, который ошибочно она отметила в своем журнале и ни за что не хотела исправить.

Но на занятии я была! Она назначила мне отработку в воскресенье. На отработку я не пошла, потому что в этот день была презентация частной галереи, в которой собирались открыть выставку Андрея (галерею открыл его приятель). Не пойти я не могла. Я подошла к ней, объяснила ситуацию и попросила назначить отработку на другой день. Она уперлась. Так и пошло – она не допустила меня к экзамену, поставила в ведомости двойку, и в результате на пятом курсе у меня обнаружился один несданный экзамен. Я хотела пересдать зав кафедрой, но она пригрозила, что устроит скандал, и завкаферой не захотел портить с ней отношений. Договориться я не смогла. Не помогло ничего – ни деньги, ни путевки в круиз по Средиземноморью, ни тряпки! Все было бесполезно. Она не хотела принимать у меня экзамен из принципа.

Прошло две недели. Экзамен я не сдала. А еще через неделю мне выдали справку о незаконченном высшем образовании и отчислили из института. Теперь уже я впала в отчаяние. Это был слишком тяжелый удар. Я осталась без работы, без перспектив, без надежного источника существования (не было никаких гарантий, что завтра поступление денег за мазню Андрея не прекратится). Я совершенно не знала, что буду делать.

Глава 5

Наступило лето – дождливое, хмурое, злое. Неделями лил дождь. Мне не хотелось выходить из дома. Каждый день я наблюдала в окно, как льются на землю потоки воды, и мне хотелось, чтобы этот ливень смыл мои мысли и мою боль. Я собиралась развестись с Андреем. Юля уехала отдыхать в Болгарию. Андрей уехал в Крым. Конечно же, не один, а с компанией богатых прихлебателей-дружков. Он рассчитывал провести в Крыму около трех месяцев – в Ялте, Феодосии, Коктебеле… Когда я вернулась домой, зажав в руке справку о незаконченном высшем образовании, что-то навсегда сломалось в моей душе. Андрей сказал всего несколько слов, ранивших меня больней ножа: