– Вы кого-то ищете?

Я подробно изложила ему суть дела (в седьмой раз за сегодняшний день). К моему великому удивлению, он задумался:

– Вы говорите, коллаж? Лет шестьдесят, да?

– Да, именно так.

– Знаете, это, наверное, Эдик. Он раньше здесь работал.

– В этом ателье?

– Да. Лет десять назад. Он тогда еще смеха ради делал подобные вещи. Потом его уволили. Долго о нем ничего не было слышно, но теперь он, кажется, открыл мастерскую. Он снимает манекенщиц и фотомодели, зарабатывает большие деньги. Я попытаюсь найти вам его адрес.

Он куда-то долго звонил и с кем-то разговаривал. Наконец записал что-то на листочке бумаги и протянул мне:

– Вот. Я не уверен, конечно, что вы искали именно его, но по описанию вроде бы все сходится. Поэтому вы лучше поезжайте и посмотрите сами.

Выйдя из фотоателье, полной грудью вдохнула холодный, напоенный бензиновой гарью воздух. На моей ладони лежал бесценный клочок бумаги. Словно по иронии судьбы, дом, который я искала, находился ровно в двух кварталах от моего дома. Сколько раз я проходила мимо двухэтажного особнячка, в подвале которого находилась мастерская, не зная, с какими целями мне придется сюда войти однажды. В поисках нужного адреса я прошла мимо моего дома. Начало темнеть, в окнах горели огни. Пустыми и темными были окна моей квартиры. Словно в них отражалась вся моя боль. И я подумала, что, наверное, непоправимое, страшное горе – невозможность вернуться домой. Вернуться домой – к человеку, который тоже никогда не вернется назад.

Мастерская Эдика располагалась в глубине двора, на первом этаже трехэтажного дома, вход был прямо со двора. Над дверью висела табличка – «Фотоателье», в окнах – цветные стекла. Вид богатый и благопристойный. Все закрыто, заперто. Я дернула за ручку, из окна второго этажа выглянула тетка в бигуди и крикнула, облокотившись о подоконник:

– А он уже ушел!

– Давно?

– Да с час назад. Он вообще долго тут не сидит, сутра приходит часика на два – и все. А сегодня почему-то задержался.

– Он разве не здесь живет?

– Нет, у него квартира на Юго-западе, на улице Студенческой, кажется. Ему очень далеко ехать.

– А он с утра в какое время бывает?

– Часиков в десять-одиннадцать. Может, ему передать что?

– Нет, я завтра сама приду.

Соседка явно была настроена на долгую беседу. Я решилась:

– Скажите, а его приятельница, Вика, темненькая такая, худенькая, сегодня была?

– Вика? Так она ж на неделю в круиз уехала, по средиземноморью. Завтра, кстати, приезжает. А вообще она тут бывает нечасто – он ее уже почти не снимает, да и отношения у них какие-то прохладные. А вы что, его знакомая?

– Да. Я должна была сегодня к нему прийти, да вот опоздала немного. Я думала, что Вика уже приехала. Ну ничего, завтра приду опять.

И я ушла, несмотря на явное желание соседки продолжить разговор. Это была маленькая, но уже настоящая победа. Вика… Девушка с темными волосами… Она существует! Даже соседки знают об их отношениях! И ее на самом деле зовут Вика! Ради этой бабы он лгал. Он ее больше не снимает – значит, манекенщица или фотомодель. А может, просто какая-то неудавшаяся актриса.

Спустившись на квартал ниже, я попала прямо к дверям телефонной станции, обслуживающей этот район. Тут меня осенило (признаюсь, совершенно идиотской была догадка!). Но утопающие хватаются даже за последнюю соломинку. Утренний звонок из телефона-автомата возле ворот дома № 15. Улица Красногвардейская относилась к этому району. Я толкнула пружинистую дверь телефонной станции – и напоролась прямо на вахтершу.

– Вы куда? – Бабка принадлежала к породе вахтеров, которых нельзя прошибить даже динамитом.

– Мне нужно поговорить с главным инженером.

– Пропуск!

– Простите?

– Вход по пропускам! Посторонним вход запрещен. Вы что, читать не умеете?

Над вахтой висела такая табличка, но я ее не заметила.

– Вы понимаете, это насчет моего телефона…

– Пропуск!

Это было бесполезно. Я ушла, но не собиралась сдаваться. А потом появился благоприятный случай. Впрочем, скорее удобный, чем благоприятный. Средства выбирать не приходилось. По улице шла женщина, которую я прекрасно знала, – некая журналистка, собкор газеты «Центральная трибуна». В руках она держала сумку. Она была автором одной из множества разоблачительных статей в мой адрес. Когда-то давно, еще до трагедии, она брала у меня интервью. Мне не нравилось ее лицо – вечно лживые, бегающие глазки. Разоблачительная статья из-под ее пера появилась одной из первых. Но это не было главным. Главным было то, что в сумке О. постоянно носила редакционное удостоверение. Тогда, в прошлом, я хорошо знала об этом. Не было ни капли сомнений – я знала, что буду делать. Я пошла за ней следом. Этот район был знаком мне как свои пять пальцев. Рабочий день давно закончился, и людей на улицах было немного. Я прекрасно освоила систему проходных дворов и скрытых подъездов – однажды по этому пути мне пришлось бежать от двух надоедливых поклонников. Она жила в другом районе и ничего не знала о проходных дворах. Когда мы подошли к самому удобному для меня месту, я резко бросилась к ней, вырвала сумку из рук, ударив кулаком по лицу, чтоб она разжала руки. Я действовала стремительно и быстро – сумка оказалась у меня. Бросилась в подворотню. Тогда она стала кричать. Побежала за мной, но сразу же заблудилась. Сначала я слышала ее дикие крики и шаги. Потом все смолкло. Наверное, она вернулась на улицу. Я вся дрожала и чувствовала себя ужасно. В мыслях было легко, но проделать все это было слишком тяжело. Так страшно и стыдно, что…

Стыд и отчаяние жгли меня раскаленным железом. Ни разу за всю свою жизнь я не взяла ни одной чужой вещи. Ни разу не ударила человека. Я просто представить не могла, как можно взять вещь, которая тебе не принадлежит. Это жило в моем сознании, укоренилось в крови. Но теперь я сидела на лестнице в чужом подъезде и была бандиткой и воровкой, жалкой грабительницей, потрошительницей сумок, грязным кулаком размазывающей по лицу слезы отчаяния и боли. Человек, доведенный до черты, уже другой человек. Прежним остается только тело, да и то не всегда. Преодолевая отвращение, я рылась в сумке. Ничего ценного в ней не было, кошелек я даже не раскрыла. Из внутреннего карманчика вытащила синюю книжечку с тисненной золотом надписью «Пресса». Прическа О. была похожа на мой парик. Я бросила сумку со всем содержимым там, на лестнице, и пошла к телефонной станции.

Когда я просунула в окошечко удостоверение, вахтерша преисполнилась безмерного ко мне уважения и, пробормотав: «Что ж вы сразу не сказали?», вызвала главного инженера. Это был мужчина средних лет приятной наружности. Я приступила к делу.

– Наша газета занимается делом Андрея Каюнова. Вы, вероятно, слышали или читали об этом.

– Да, я читал вашу статью. Простите за откровенность, но мне показалось, что вы были слишком резки. Нельзя писать о людях так, как вы написали о Татьяне Каюновой.

Я чуть не бросилась ему на шею, но вынуждена была резко его прервать:

– Если вы не возражаете, перейдем прямо к делу. Так вот, мне хотелось бы кое-что у вас узнать. Ободном звонке. Звонить должны были 26 июля из автомата, расположенного возле дома по Красногвардейской, 15, около одиннадцати утра.

– Вы что, проверяете показания Каюнова?

– В некотором роде.

– Вы имеете в виду междугородний звонок?

– Нет, в черте города. Звонили также на Красногвардейскую.

– Ваш вопрос жутко наивен.

– Что вы имеете в виду?

– Но ведь невозможно регистрировать все звонки по городу! Ни на одной телефонной станции нет подобной аппаратуры. И не может быть. Конечно, если за телефоном, по которому звонили, не было установлено наблюдение. Но тогда требуется особое разрешение, вы должны предъявить документы, подписанные следователем или прокурором, по которым я могу предоставить вам подобную информацию.

– Наблюдение не велось.

– Тогда это совсем невозможно! Мы же не можем регистрировать все звонки, кто кому звонит – на сто пятьдесят тысяч номеров!