– Надо кому? Где гарантия, что, если твоего мужа освободят, через год ты не подашь заявление о разводе уже окончательно? Ты же не любишь его! Ни капли не любишь!

– Не люблю. Но он мне нужен.

– Тебе следует вернуться к прошлой жизни – это еще возможно сделать, и начать поиски второго мужа. Ты – женщина, созданная для счастья и любви. У тебя есть все права на счастье, и ты обязана подумать о себе.

– Я никому ничего не обязана! Слышишь?

Но шум воды в трубах заглушал подлые слова, и, пытаясь воскресить в памяти лицо Андрея, я проваливалась в черную безатмосферную пустоту. Это было дико и страшно – стертое в памяти лицо с расплывшимися чертами, удаляющееся от меня все дальше и дальше, словно насмехаясь надо мной.

Утром по договоренности мыла пол. После некоторых сомнений бывшая подруга сжалилась и разрешила мне пользоваться ванной и туалетом, даже позволила принять душ. Горячая вода царапала мои руки, когда я занималась уборкой. Наверное, я не мыла полы лет пять.

На улице было холодно, снег хрустел под ногами. Первого января был выходной, поэтому целый день я убила на то, что просто бродила по улицам, пытаясь познакомиться с городом чуть лучше. Теплый пушистый шарф заиндевел по краям, мне даже показалось, что на щеках моих выступил иней. 2 января путь мой лежал в центр к первому попавшемуся справочному бюро. Вскоре я раздобыла один адрес. Дома, еще ничего не зная о банде Филядина, я рассчитала, что обратиться будет лучше всего именно в эту инстанцию.

Помню спертый воздух приемной. Толпа озверевших людей. «Ходют и ходют, главно шоб без очереди», – злобный шепот одной раскормленной тетки.

– Вы куда? – вытянулось лицо секретарши.

– На прием.

– Через месяц. На этот записаться уже нельзя. Люди ждут по несколько месяцев.

Я нахально уселась на один из стульев в приемной и заметила, что всклокоченная прическа секретарши усыпана перхотью.

– Женщина, я вам что сказала? Нечего тут сегодня сидеть! Вас не примут! Уходите!

Сижу и молчу. Глаза девицы вылезают из орбит. Нос морщится от крика.

– Вам что, не ясно? Что вы комедию ломаете? Я сказала – вон отсюда! Ишь, тварь наглая! Я сейчас вызову охрану! Совсем совести у людей нет!

– Женщина, шо ты тут села? Ты думаешь, вперед всех пролезешь? – Дородный мужчина встал и подошел ко мне. – Вот тварь наглая! Я к тебе обращаюсь! А ну вали отсюда, а то щас в окно выкину.

Он выглядел весьма устрашающе со своими огромными кулаками. Я не пошевелилась – ноль эмоций. Посетители приемной начали заметно роптать. Из-за обитой кожей двери высунулась красная щетинистая очкастая физиономия.

– Люся, не мешайте работать! Что за галдеж? Что происходит?

– Петр Егорович! – Девица истерически вскочила из-за стола и бросилась к нему. – Эта женщина тут уселась вот! Я ей сказала, что на этот месяц приема нет, а она села и не собирается уходить. Петр Егорович, может, я вызову охрану? – У девицы были толстые кривые ноги.

Косой мужской взгляд в мою сторону. Закидываю ногу на ногу, покачивая носком кроссовки, грудь вперед. Взгляд теплеет.

– Вот эта женщина? – говорит Петр Егорович. Подходит ко мне. Взгляд совсем уже теплый.

– Вообще-то сегодня я вас принять не смогу… Но так и быть – дождитесь конца приема, а там что-нибудь придумаем.

Бросаю свою самую ослепительную улыбку. С этой минуты становлюсь личным врагом секретарши. Народ в приемной молчит. Отсчитываются часы.

Первый час ожидания. Серое, снежное небо над городом. Я сижу словно по привычке, уже неживой автомат. Нет ни одного чувства, ни одной мысли. Нет даже боли – только свинцовая окаменелость, только секретаршин компьютер отсвечивает зеленым на паркетный пол, только мигает лампа дневного света. На моей крокодиловой сумочке давно сияет во всю величину жирное, потное пятно от пальцев. Я слишком долго носила эту сумку в руках. Наверное, так давно я родилась на свет.

Два часа. В кабинет за кожаной дверью входят и выходят какие-то люди. Одни сидят там долго, другие – лишь несколько минут. Одни выходят с мрачными лицами, другие прикрывают сияющие физиономии кипой шуршащих бумаг. Сквозь решетчатое окно вижу, как начинает идти снег. Я ничего не ела с утра, но мне некогда думать о еде.

Три часа. Кажется, старуха с полосатой сумкой, только что скрывшаяся за дверью, последний посетитель.

Я бросаю взгляд на часы. До полного окончания приема остается пятнадцать минут. Меня не успеют принять. Секретарша старается не смотреть в мою сторону. Примерно с полчаса назад явилась какая-то подруга, и, жестами указывая на меня, секретарша жалуется очень нервно на главную виновницу неприятной истории. Уставившись прямо мне в лицо, подруга начинает хохотать, всем своим видом демонстрируя, что на такую, как я, обратить внимание способны только слепые и психи.

Шел снег. Минут через двадцать старуха с полосатой сумкой вышла в сопровождении Петра Егоровича. О моем существовании он успел забыть.

– Ах, это вы… Сегодня я вас принять не смогу… Приходите завтра, с утра. Люся, запиши женщину назавтра.

– Фамилия? – Дикая злоба в глазах Люси.

– Каюнова.

Убедившись, что моя фамилия внесена в какую-то бумагу, Петр Егорович берет меня под локоток и выводит из приемной. В коридоре стараюсь освободиться.

– Так вы что, вечером заняты? – удивленно понимает он.

– К сожалению, да.

– А мы могли бы неплохо провести время.

– Лучше в другой раз.

– Вы рассказали бы о своем деле.

– Оно слишком официальное и может испортить приятную атмосферу вечера. Поэтому вам будет удобнее выслушать меня в другой обстановке.

Было два часа дня, когда я вышла из здания и медленно пошла по улице. По дороге забежала в недорогое кафе. Снег прекратил идти. Температура была плюсовая, вскоре улицы и проспекты покрылись чавкающей, мокрой грязью. Капли мутной воды блестели на грунтовом покрытии шоссе. В вагоне метро сквозило. Я ехала в редакцию одной из центральных газет. Это тоже входило в мой план. Около года назад в Н. я познакомилась на одной из многочисленных презентаций с неким Китиным, журналистом этой газеты. Дело было зимой. На следующий день после презентации Китин явился в редакцию четвертого канала с букетом очень красивых белых роз. Когда же ему сообщили, что я замужем и мой муж Андрей Каюнов, Китин очень расстроился. Розы я, конечно, забрала, но дальше обычного делового партнерства наши отношения не зашли. После мы несколько раз говорили по телефону, а в апреле (за три месяца до трагедии) он напечатал в своей газете пространное интервью со мной и лучшую из моих фотографий. Интервью заняло целый газетный разворот. Теперь я ехала к нему в редакцию, надеясь на то, что он сможет мне помочь. Хотя бы напечатать статью, в которой я расскажу правду. Редакция газеты была расположена в новом девятиэтажном здании на седьмом этаже. Поднимаясь в лифте, я украдкой бросила на себя взгляд в зеркало. Из зеркала на меня смотрело худое, изможденное лицо с обтянутыми пергаментной кожей скулами и белыми волосами, плохо выкрашенными и жалко свисающими по обеим сторонам лица. Ничего общего не было между роскошной блондинкой с изумительной прической и макияжем с газетных фотографий и непричесанной, не накрашенной, худой, уставшей женщиной, глядевшей в зеркало лифта.

Кроме меня, на седьмом этаже вышли еще двое мужчин. Длинный редакционный коридор напоминал общежитский – с двумя рядами унылых белых дверей, уходящий вглубь, к большому окну во всю стену. Изредка двери приоткрывались, и по коридору пробегали молодящиеся старухи с зажженными сигаретами и кипой каких-то бумаг в руках. Я шла по коридору, читая таблички на дверях. Дверь с надписью «Сергей Китин, собственной корреспондент» была заперта. Открыла соседнюю дверь и спросила у пожилого мужчины, сидящего за письменным столом, есть ли Китин. Он ответил, что Китин есть, только вышел пять минут назад. Я стала ждать в коридоре. Намазанные курящие старухи бегали мимо меня. У меня создалось впечатление, что в этой редакции штат состоит исключительно из курящих старух. Каждая из них, пробегая мимо, бросала на меня заинтересованный недоброжелательный взгляд. Наконец какая-то, с особо отталкивающей внешностью, притормозил рядом.