Под конец я попала в самый высокий кабинет, ведающий исключительно расстрельными делами. Наверное, от этих подрасстрельных дел лицо сидящего передо мной чиновника приобрело особую жестокость. На своем месте он был единственным господином и богом и прекрасно об этом знал.

Утром, когда я уже выходила из квартиры, Лидка поймала меня в дверях:

– Значит, так. Эта ночь будет последней, которую ты проведешь в моем доме. Мне больше нет резона держать тебя здесь даже в качестве прислуги. Поэтому завтра с утра можешь выметаться к чертовой матери куда угодно – здесь ноги твоей больше не будет! Понятно?

Я догадывалась об этом – несколько дней (ночей) Лидка делала мне подобные намеки.

У чиновника, сидящего передо мной, были седые волосы и свирепый взгляд, а покрасневшие веки придавали ему сходство с бешеным кроликом.

В бессчетный раз изложила свое дело вслух. После моих слов в воздухе повисла тишина.

– Думаю, вам можно будет помочь. Думаю, повторного пересмотра добиться можно.

Мне захотелось кричать – подобного я не ожидала. Еще немного – и я бросилась бы целовать его ноги.

– О подробностях мы поговорим на моей даче.

– На какой даче? – Ледяной, отрезвляющий яд.

– На моей. – Он встал из-за стола и наклонился над моим стулом. – А ты что же думаешь? Надеюсь, ты прекрасно понимаешь и знаешь, что я единственный, от кого зависит – стукнут твоего муженька или нет. Денег с тебя я не требую – у тебя их нет, это видно. Подходящих знакомств – тем более. Таким, как ты, не помогают. Такие, как ты, должны сидеть в своей щели и не высовываться. Но ты красивая и в моем вкусе. Придется платить. Так что решай. Молчишь? Сейчас я вызову моего шофера, он тебя проводит, подождешь в машине.

А потом все произошло быстро, я даже растерялась. Кажется, резко дернулась моя рука, кажется, он отпрянул назад, и на его щеке заалело, запламенело ярко-красное пятно.

– Что ж, – сказал он, – надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась.

Мрамор лестницы аккомпанировал мне вслед его словами: «Надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась». Это был конец. Помню скрип снега под ногами. Помню боль, словно сердце мое резанули ржавым ножом. Помню, как, приближаясь к метро и вдыхая неповторимый подземный запах, сказала себе: «Сейчас я брошусь под поезд». Я вошла внутрь с этой целью. Смерть была черной дырой в цветущем и ярком мире. Я готовилась стать черной дырой.

Приближались яркие огни вагона, и от ветра зашевелились на голове волосы. Я отпрянула от края платформы в самый последний момент. Даже умереть я не могла… Что мне стоило переспать с этим подонком? Ничего – кроме человеческого достоинства. «Надеюсь, ты попрощалась…» Я горько плакала в подземном переходе метро, стоя у мраморной темной стены. Плакала, не пытаясь скрыть слез. Сначала, как в детстве, я пыталась размазать их по лицу кулаком, но соленая жидкость скатывалась за рукава куртки, и я перестала замечать их совсем.

– Девушка, кто вас обидел?

Мужское лицо, внимательный взгляд карих глаз. Я заметила его фигуру еще несколько минут назад. Этот тип наблюдал за мной, держа руки в карманах кожаной куртки. Расплывшаяся развратная морда. Неужели никогда, никогда мне не суждено избавиться от обилия потных, похотливых рук, от грязных прикосновений, калечащих мою душу. Я была рождена женщиной, а значит, с рождения носила на себе проклятие.

– Девушка, я могу вам чем-то помочь?

– Нет! Нечего за мной ходить…

– Девушка, и все-таки…

– Я сейчас закричу! Или брошусь под поезд! Я…

Боль становилась сильней, мне стало нечем дышать, кажется, я протягивала руку к какому-то свету… В глазах стало темно, я пыталась что-то сказать, но не могла… Расплывались радужными кругами огоньки ламп. Расплывалось все вокруг в этом мире. Только боль оставалась со мной (навсегда?). Я хотела это сказать! Я хотела сказать, что ничего не вижу, не помню, не чувствую… Лампы кружились в хороводе, вместо рук сжимая друг друга вырванными электрическими проводами… Боль… Соленая жидкость слез…

Я очнулась от резкого запаха камфары, открыла глаза и увидела неясные очертания фигуры в белом халате. И сзади – еще одной, темной. Постепенно четкость зрения вернулась ко мне, и я разглядела, что лежу на кровати в какой-то комнате, а рядом на стуле висит моя куртка (я в джинсах и свитере, один рукав задран до плеча), а надо мной склонились двое мужчин, один из них врач.

– Ну вот, видите, она приходит в себя. Опасность миновала, – сказал тот, кто был в белом халате.

Второй тихо задал какой-то вопрос, и врач ответил:

– У нее больное сердце, и ей нельзя испытывать сильное нервное напряжение. Я сделал укол, ничего страшного уже нет, но желательно, чтобы несколько часов она не вставала. Очевидно, она испытала сильный нервный шок.

Врач куда-то ушел, второй остался.

– Где я?

– Не волнуйтесь, вы у меня дома. – Я узнала того типа, который приставал ко мне в метро. Гнев и возмущение сдавили меня с новой силой.

– Ах, это ты, мразь… Ты воспользовался тем, что мне плохо… Что ты со мной сделал?!

Я начала истерически кричать и рваться с места так, что он держал меня с необычайной силой.

– Танечка, успокойтесь, я сейчас все объясню!

– Откуда вы Знаете мое имя?!

– Я вас знаю. Вы – Татьяна Каюнова! Нет, не волнуйтесь. Я журналист, работаю в одной газете с Китиным. Мой кабинет находится рядом. Несколько дней назад я столкнулся с вами, когда вы выходили из его кабинета в редакции. Вы очень нервничали и меня не заметили. Но я сразу вас узнал. Вы подумали, что там, в метро, я к вам клеюсь, но я просто хотел с вами поговорить. Когда вы вышли от Китина, я зашел к нему и спросил, почему вы приходили. Он сказал, что вы помешались на реабилитации вашего мужа. Дело Каюнова я знаю в подробностях, потому что писал об этом несколько статей. Я спросил его, почему он не направил вас ко мне, ведь я занимался процессом вашего мужа, а не он, но Китин ответил, что не захотел связываться. Тогда я стал за вами следить. То есть вычислил, куда вы примерно пойдете, и наконец вас нашел. И вот в метро я подошел к вам, чтобы представиться и поговорить с вами, но выбрал совершенно неудачный тон. Простите меня, пожалуйста. Но я не заметил сначала, что вы плачете. А потом вы потеряли сознание. Я отнес вас в свою квартиру, потому что я живу через два дома от метро. Вызвал «Скорую». Вот и вся история. А теперь успокойтесь – вы в полной безопасности.

Он показал мне редакционное удостоверение.

– Доктор сказал, что вы должны лежать. Вот и лежите. Скажите, как я могу предупредить ваших друзей, чтобы они не беспокоились о вас?

– Друзей у меня нет. У меня никого нет – ни в Москве, ни в Н.

– А где вы остановились?

– Нигде.

– Вам некуда идти?

– Некуда.

– Тогда вы останетесь у меня. Не волнуйтесь, вы в полнейшей безопасности. А теперь расскажите мне все. Я обещаю вам свою помощь.

Не знаю, что подействовало на меня так сильно. Может, его мягкий голос или успокаивающий взгляд карих глаз. Может, мысль, что, если я умру (я уже испытала смерть), ни один человек не будет знать правду. Короче, я рассказала ему все, не утаив ни малейшей подробности. Показала содержимое сумки.

Он сказал:

– Пересмотр дела будет. Я этого добьюсь. Ваш муж выйдет из тюрьмы. А этого высокопоставленного подонка мы поставим на место. И убийца будет наказан.

Он написал статью обо всем – такую, как я и хотела. Статья называлась «Право на справедливость».

Глава 12

Статья называлась «Право на справедливость». Она появилась в субботнем номере газеты. Игорь (так звали моего нового друга) мастерски описал все, что рассказала ему я. Публикация заняла целый газетный разворот. Статью никто не заметил. Было полное молчание. Полное отсутствие резонанса заставило меня подумать, что выход этот был ошибкой.

А во вторник вечером раздался телефонный звонок. Игорю звонил один из главарей мафии Н., недосягаемый для закона. Игоря он хорошо знал. Позже Игорь рассказал, что отношения с мафией лучше не портить, просто рассказать им все, как есть. Выслушав изложение событий, главарь дал понять, что нам предоставлена полная свобода действий, он умывает руки. После этого все началось.