На следующий день состоялось запланированное еще неделю назад заседание в Генеральном штабе. Гитлер весьма миролюбиво выслушал доклады генералов, связанные с подготовкой выступления против Польши в сентябре 1939 года. После окончания подводившего итоги доклада Кейтеля Гитлер поднялся и, подойдя к карте Европы, занимавшей всю стену, произнес буднично, словно речь шла о поставках шерстяных носков:

– Мы начинаем военные действия против Польши в середине июля, хотя весь мир должен думать, что день «X» – 1 сентября.

После секундной гробовой тишины по залу прокатился невнятный гул возмущенных, испуганных, растерянных голосов.

– Это невозможно! – вырвалось у Кейтеля.

– Судьба не подарила нам больше ни одной минуты, – сказал Гитлер размеренно. – Если вы дадите себе труд задуматься над тем, что происходит в мире, то поймете, от каких факторов зависит наша победа. Так что мое решение, безусловно, не подлежит пересмотру, и завтра в десять я ожидаю к себе начальника Генерального штаба и командующих родами войск. Все планы кампании будут пересмотрены.

Оборвав свою краткую речь, Гитлер быстро покинул зал заседаний, чтобы не отвечать на бурю вопросов и возражений. Через час он вызвал к себе Риббентропа и приказал форсировать зондаж возможностей соглашения с Москвой. Посол в Москве Шуленбург завтра же должен попросить аудиенцию у Молотова и изложить ему вербальную ноту о желательности заключения договора о дружбе и сотрудничестве.

– Любой ценой! – приказал Гитлер. – Если Сталину захочется сожрать Бессарабию – отдайте ему, Финляндию – отдайте, половину Польши – отдайте.

После встречи с фюрером Риббентроп в полной растерянности созвонился с Герингом, который не присутствовал на заседании Генштаба и ничего не знал, тот кинулся к Гитлеру отговаривать его от необдуманного поступка. До вечера Гитлеру пришлось спорить с помощниками и соратниками, которым так трудно приказывать.

В шесть вечера он исчез.

– Он у нее, – сказал Гесс, приехавший в берлогу к Гаусгоферу. – И я подозреваю, что именно эта русская сука…

– Мы не знаем, что управляет судьбами мира, – ответил на это старый генерал Гаусгофер. – Еще вчера ты убеждал меня, что эта женщина на нашей стороне, сегодня говоришь, что предательство исходит из спальни фаворитки.

– Но мы проиграем эту войну! Мы к ней не готовы!

Гитлер был у Альбины. Он объяснял ей свой замысел, как ребенку, щадя ее милую глупую головку:

– Войны выигрываются или силой, или неожиданностью. У нас есть сочетание того и другого. Наша армия отмобилизована и хорошо снаряжена. Русская – лишена командования и отстала на двадцать лет. У поляков не осталось ни одного стратега, они могут соревноваться только с русскими в том, чья кавалерия лучше. Мы не должны дать им возможности опомниться. Пускай Сталин верит в то, что мы пригласим его к обеденному столу. Пускай наденет свой лучший мундир. Пускай спешит нам навстречу, поглощая Прибалтику и Польшу, мне только это и нужно – с растянутыми коммуникациями он еще слабее.

– А англичане? – спросила Альбина, поглаживая руку Гитлера, лежавшую на подлокотнике кресла. Гитлер смотрел на ее нежные, такие белые пальцы. Она все понимает интуитивно, сердцем и любовью.

– Англичане будут обсуждать события в палате общин и потом осудят меня весьма жестоко. Так же поступит и господин Рузвельт в Америке. Но им надо до меня добираться через Францию, а французы слишком эгоистичны, чтобы начать настоящую войну.

– Это так умно, Адольф! Но почему твои генералы не согласны?

– В отличие от меня – они самые простые люди. Банальные и ограниченные исполнители. Они уже привыкли, хоть раньше и сопротивлялись, что я начну вторжение в Польшу в сентябре. Я бы так и сделал, если бы не сталинская бомба. Но теперь я не могу ждать, пока он изготовит вторую и третью, ты уверена, что вторая на самом деле существует?

– Она будет летом. В институте говорили об этом.

– Когда мои армии будут подходить к Москве и Сталин решится ее использовать, нам с тобой надо будет уехать подальше от Берлина. Сталин постарается кинуть ее именно на Берлин.

– Почему?

– Это так просто, мой кролик! Ведь первый город, который он уничтожил первой бомбой, назывался Берлином.

Альбина не стала напоминать Гитлеру, что идея изготовить для уничтожения Берлин исходила от Ягоды и Сталин сам об этом не знал до последнего момента.

– Тебе не жалко Берлин? – спросила Альбина.

– Наша противовоздушная оборона собьет русский самолет далеко от Берлина… Я останусь сегодня у тебя – мои генералы и партайгеноссен взбеленились, они боятся неожиданностей.

– И маги тоже?

– Счастье мое, – сказал Адольф Гитлер, – искренне я могу сказать только тебе – моя высшая цель для меня еще не открыта. И она откроется на вершине свершений – я не могу получить корону из рук римского папы, которого я не считаю себе ровней.

Альбина кивнула, потому что она поняла, что Гитлер имеет в виду пример Наполеона, но Гитлер не думал, что Альбина могла знать об этом.

– Я допускаю, что и генерал Гаусгофер, и Гурджиев что-то знали и знают, я допускаю, что истину надо искать в том направлении, куда они указывают, но найду истину я сам.

– А они останутся в обозе? – спросила Альбина.

– Да.

– У меня был сегодня Гесс, – сказала она. – От имени магов он просил подействовать на тебя, чтобы ты заключил союз с Англией.

– Ах, какая старая интрига – давить на короля через мадам Помпадур – так звали французскую любовницу короля Людовика какого-то!

– Может, не надо было об этом говорить? Ты расстроен?

– Они будут к тебе приставать, но я не дам тебя в обиду.

– Адольф, пора спать, – сказала Альбина, изображая смешную и чуждую ей строгость. – Ты сегодня устал. А завтра рано вставать.

– Ты – мое сокровище, – сказал Гитлер и с некоторой печалью подумал о том, что Альбина тоже не сможет никогда стать достойной соратницей в великой борьбе, – белый кролик, милый белый кролик, который ничего не смыслит в борьбе титанов…

В течение июня обстановка в мире продолжала нагнетаться. Обыватель с дрожью в пальцах раскрывал сегодняшнюю газету – неопределенность предвоенных месяцев усугубилась взрывом русской бомбы.

До второй половины июня Москва, сделав первое заявление о том, что никакой бомбы нет и она существует лишь в воображении поджигателей войны, затаилась, советские дипломаты были осторожны и молчаливы настолько, что разумные аналитики делали вывод об их полном неведении того, что происходит дома.

Наконец 18 июня последовало новое заявление Совинформбюро.

От имени Советского правительства Совинформбюро сообщало, что в результате беззаветного труда советских ученых и инженеров в СССР создано новое сверхмощное оружие, способное сокрушить любые укрепления и крепости и поразить площадь в несколько квадратных километров, уничтожив дивизию, корпус, а если нужно, то и армию врага. Однако, следуя своей миролюбивой политике, Советское правительство предлагает всем странам Европы заключить договор о коллективной безопасности, в ином случае все последствия за возможное развязывание войны агрессор испытает на себе.

Из заявления неясно было, кто же подразумевается под агрессором и кому угрожает русская нота. Но ответные шаги, которые и до того подготавливались в европейских столицах, не заставили себя ждать.

Уже до того немецкий посол в Москве имел две беседы с наркоминделом Молотовым, а советского посла Деканозова видели в ведомстве Риббентропа. Так что для участников событий быстрая реакция Берлина на заявление Совинформбюро была лишь фикцией для внешнего пользования – переговоры о создании союза велись вторую неделю. Зато реакция Англии и Франции была куда более тесно связана с заявлением. Чемберлен предупредил правительство Гитлера, что любые его новые агрессивные действия против европейских соседей, и в первую очередь против Польши, будут рассматриваться как военный вызов Великобритании и та оставляет за собой право принять решительные меры. Прочтя ноту Чемберлена и подождав, пока закроется дверь за английским послом, Гитлер сказал стоявшему рядом Риббентропу: