Воейковой: молодая, прекрасная, с нежно-глубоким взглядом ласковых глаз, с

легкими кудрями темно-русых волос и черными бровями, с болезненным, но

светлым видом всей ее фигуры, она осталась для меня таким неземным видением

из времен моего детства, что долго я своего ангела-хранителя воображала с ея

чертами. И возле нее, верные ей до гроба и по смерти, друзья ее: Жуковский, с

своим добродушным и веселым смехом, с своими шутками, с балагурством, столь

не похожими на меланхолию его стихов. <...>

<...> Когда батюшка жил холостым в Петербурге, он получал очень

скудное содержание (а натура его была русская, тароватая), и в два первые месяца

у него выходила почти вся треть. Он берег ровно столько денег (по рублю на

вечер), чтобы всякий день ходить в театр, который он страстно любил: вместо же

обеда, завтрака и ужина он с своими любимыми друзьями, Жуковским и А. И.

Тургеневым, довольствовался мороженым с бисквитом у кондитера Лареды, где у

него был открытый кредит (эту кондитерскую я еще помню, в конце Невского

проспекта, где-то за Полицейским мостом). Но 19-ти летний аппетит не мог

насытиться мороженым. "И частехонько бывало, -- рассказывал Гаврила, -- они,

мои голубчики, приходят домой, когда я варю себе обед: проходят мимо и

говорят: "Ах, Гаврило, как славно пахнет! Должно быть, хорошие щи!" А я уже

знаю: у меня и щей довольно, и приварок есть на всех; и они, бывало, так-то

убирают! Видно, что голодные!"4 <...>

Но особенно отрадно и рельефно рисуется дорогое нам веселое и доброе

лицо Жуковского, которого продолжали мы видать по-прежнему часто, у нас, у

гр. Виельгорских, у Мердера, при дворе, иногда и у него самого в его квартире

Шепелевского дворца, где нас очень занимали картины, странные, своеобразные,

с каким-то оттенком привидений и почти невещественности, как баллады; между

прочим, небо, одно небо, без земли и без моря, неопределенное, пустынное, и на

нем только видно, как филин летит5. Одна черта в разговоре Жуковского была

особенно пленительна. Он, бывало, смеется хорошим, ребяческим смехом, не

только шутит, но балагурит, и вдруг, неожиданно, все это шутовство переходит в

нравоучительный пример, в высокую мысль, в глубоко-грустное замечание: а по

временам его рассказы касались чудесных случаев, и он умел уносить нас в

область загробную или в поднебесную высь, с таким полным убеждением, что

иногда он казался таким же странным и почти сверхъестественным, как лица в его

рассказах. <...>

<...> Однако ж двух интереснейших и вместе с тем самых легких, т.е.

тоненьких, книжек я не хочу оставлять до завтра, а посылаю сегодня же: стихи

Жуковского и Пушкина на взятие Варшавы и другое стихотворение Жуковского:

"Русская слава"6. Много прекрасного в тех и других, особливо в последнем,

которое можно было назвать галереею мастерских картин военной русской

истории. Вы все, без сомнения, будете ими восхищаться: одна другой лучше,

разительнее. Какая живость, какая верность в изображениях и особливо какая

сила в слоге. Право, в иных стихах больше мыслей, нежели слов, и как трогателен

конец! Чтобы вы его совершенно поняли, надобно вам рассказать, каким образом

написаны эти стихи. В конце июля, как вы знаете, в военных Новгородских

поселениях было довольно сильное возмущение. Государь сам, по обыкновению,

презирая все опасности, поскакал туда и точно своим присутствием, своею

твердостию прекратил начинавшийся и уже ознаменованный многими ужасами

мятеж. Он выехал из Царского Села 25 июля поутру, и тот день и следующий

прошли без известий: по крайней мере, Жуковский не знал ничего. Вдруг 27

июля, рано утром, его будят и сказывают, что императрица благополучно родила

великого князя. Он накинул на себя фрак и побежал узнать вернее о здоровье ее;

-- все с мыслью, что государь еще в Новгороде, посреди бунтующих. Кого же

первого он встречает в коридоре? Самого императора, с новорожденным на руках.

Жуковский тут же, в своем поэтическом и, как можно надеяться, пророческом

восторге, поздравляя государя, со слезами сказал ему: "Ваше величество! Это

счастливый кризис в делах ваших; нам Бог послал нового ангела"7.

Стихи Жуковского, однако, не всем понравились. Помню между прочим,

что ходило по городу острое словцо (как рассказывал нам батюшка). Стихи

начинаются "Была пора". И критики сказали:

Была пора Жуковскому писать,

Пришла пора ему и перестать. <...>

Комментарии

Антонина Дмитриевна Блудова (1813--1891) -- дочь графа Д. Н. Блудова,

камер-фрейлина, мемуаристка. Была известна своею деятельностью по

насаждению православия в польских губерниях.

Дочь одного из давних и близких приятелей Жуковского, арзамасца, А. Д.

Блудова часто видела Жуковского в доме своих родителей; благодаря близости Д.

Н. Блудова к оленинскому кружку встречала его в салоне Олениных, наконец, при

дворе. Сохранились письма Блудовой к поэту (РА. 1902. No 6. С. 335-- 363) и

письмо Жуковского к ней от февраля 1849 г. (Изд. Ефремова, т. 6, с. 653).

Записки А. Д. Блудовой не только начали печататься при ее жизни (РА,

1872--1875, 1878), но и вышли отдельным изданием в 1888 г. Записки камер-

фрейлины -- это автобиография великосветской дамы. Личные воспоминания о

Жуковском относятся к периоду детства мемуаристки, в остальном она

пользуется рассказами и письмами своего отца.

ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ"

(Стр. 238)

Воспоминания графини Антонины Дмитриевны Блудовой. М., 1888. С. 6--

7, 25, 27; РА. 1872. Стб. 1240; РА. 1875. Т. 1. С. 143.

1 Дада -- кормилица и няня, шведка по национальности, в доме Блудовых

в Стокгольме, где в 1813--1814 гг. служил Д. Н. Блудов (см.: Вигелъ Ф. Ф.

Записки. М., 1928. Т. 2. С. 331); Гаврила -- слуга Д. Н. Блудова.

2 А. Д. Блудова цит. стих. Ф. И. Тютчева "Душа моя, Элизиум теней...".

3 И сколько, сколько их восстает около меня... -- реминисценция из

"Посвящения" к поэме "Двенадцать спящих дев" Жуковского. Ср.: "И много

милых теней восстает". Вторая часть поэмы -- баллада "Вадим" -- посвящена отцу

мемуаристки, Д. Н. Блудову.

4 Этот эпизод относится к зиме 1819--1820 гг.

5 Картина К.-Д. Фридриха; ср. описание этой же картины в

воспоминаниях И. В. Киреевского в наст. изд.

6 Речь идет о двух брошюрах, изданных в сентябре 1831 г. в связи с

польскими событиями 1831 г.: "На взятие Варшавы", в которой были напечатаны

стих. Жуковского "Старая песня на новый лад" и Пушкина "Клеветникам России"

и "Бородинская годовщина"; вторая брошюра -- отдельно изданное стих.

Жуковского "Русская слава". Блудова приводит фрагмент из письма к ней отца,

сопровождающего посланные им брошюры.

7 Ср. очень близкий к рассказу Блудова собственный рассказ Жуковского

об этом же событии в письме к А. И. Тургеневу от 20-х чисел сентября 1831 г.

(ПЖкТ, с. 260--261).

А. О. Смирнова-Россет

ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ О ЖУКОВСКОМ И ПУШКИНЕ"1

<...> Василия Андреевича я увидела в первый раз в 1826 г. в

Екатерининском институте, при выпуске нашего 9-го класса2. Императрица

Мария Федоровна делала наши экзамены с торжественностью, в своем

присутствии и до публичного экзамена. На этот публичный экзамен собрались