скоро и ему не верят, то он должен тоже удалиться, на две недели приостановит

он занятия с наследником престола. Любвеобильным вмешательством

государыни Александры Феодоровны прекращены эти неприятности. Государь,

встретив Жуковского, обнял его и сказал: "Кто старое помянет, тому глаз вон""

(PC. 1894. No 7. С. 337).

44 Речь идет о попытке Пушкина летом 1834 г. уйти в отставку и

переселиться в деревню. Об участии Жуковского в этом деле см.: Пушкин.

Исследования и материалы. Л., 1978. Т. 8. С. 219--247.

45 20 декабря 1836 г. Коншин писал Пушкину и просил его содействовать

назначению директором училищ Тверской губернии через министра народного

просвещения С. С. Уварова (Пушкин, т. 16, с. 201). Пушкин, находившийся с

Уваровым в конфликте, привлек к этому делу Жуковского, который и помог H. M.

Коншину получить должность.

A. M. Тургенев

22 июля 1837 г. Москва

Вчера условились мы как можно ранее отправиться на Воробьевы горы. В

четвертом часу пополуночи 27 числа (вторник) я был уже в Кремлевском дворце в

комнатах чистой души Андреевича1; сказал слуге его разбудить молодца: это,

правду сказать, помедлилось несколько. В. А. лег поздно спать, однако же в 5

часов с четвертью мы уже стояли на верху Воробьевых гор. Столь раннее

путешествие предпринято в намерении снять московские виды. Кто не знает

величественного, прелестного вида с Воробьевых гор на Москву, того можно

назвать жалким человеком в мире. Но мы были немного опечалены. Густое,

непроницаемое облако коричневого изсветла цвету покрывало Москву

белокаменную -- как пеленою. Что делать -- утро пропало! Ожидая, что облако

это восходящее солнце разложит, мы послали в селение на Горах за молоком и

черным хлебом. Скоро принесли нам кувшин свежего, холодного и вкусного

молока, два ломтя черного хлеба, два стакана; мы съели по куску хлеба, выпили

по стакану молока. Между тем густое облако кое-где поредело, обнаружилось

несколько предметов; чистая душа уселся в тени столетнего вяза и начал снимать

вид2, а я, не умея рисовать, любовался прекрасными видами, смотрел на Москву,

погруженный в задумчивость, с каким-то неизъяснимым душевным

удовольствием и вспомнил о прошедшем, вспомнил о своей молодости, о бывших

со мною на Воробьевых горах случаях и о том, что я был здесь в 1800 году.

Тридцать семь лет протекло с того времени. А кажется, как будто все вчера

только было! День был прежаркий, солнце начало несносно палить, и было еще

надобно в 9-м часу В. А. быть в Донском монастыре.

В девять часов государь наследник обещал в монастырь приехать. Чистая

душа сказал мне: "Ну, брат Михалыч, едем в Донской; надобно будет сюда еще

приехать, и думаю, после обеда, под вечер, снимать вид лучше, -- теперь нельзя

рисовать: все предметы кажутся в тумане, красками это было бы превосходно".

Сели в карету и покатили в Донской монастырь. <...>

Государь наследник изволил из Даниловского монастыря поехать

осматривать Голицынскую больницу, а оттуда его высочество изволил

отправиться в манеж Александрийского дворца, где его высочеству было

благоугодно выбрать и испытать себе коня на маневры. Времени было много.

Чистая душа Андреевич уселся в саду в тени и начал чертить карандашом виды. К

счастью, явился к нему главный садовник дворцовых оранжерей и садов, deutscher

Mann und zwar aus Bamberg gebürtig {немец и даже уроженец Бамберга (нем.).}.

Щедрый немчин вмиг представил русский самоварец, и пошло пированье! -- чай

со сливками, белым хлебом, сухарями был нам очень по душе, -- и мне и

Андреевичу и есть и пить не шутя хотелось. <...>

Услужливый gefälliger {любезный (нем.).} немчин-садовник принес

тарелку черных превкусных вишен. Как они были кстати, как я их ел! Признаюсь

по-графски, -- да я, сказать правду, более 20 лет таких крупных, вкусных вишен,

какие дал наш бамбергский уроженец, не ел! Не много из них досталось чистой

душе Андреевичу. Ему и некогда было -- он рисовал. Вишни почти все за мной

остались.

В три часа кончил Андреевич свое рисование, и мы отправились в город.

На другой день, т. е. 28-го числа (среда), назначили ехать в Коломенское,

Симонов монастырь, в Новоспасский, куда его высочество изволило ехать

осмотреть местоположение и древности, какие где еще остались.

28 июля. Среда. Москва

В 4 часа пополуночи 28-го числа разбудил я камердинера Андреевича,

который сказал мне: "Дайте уснуть В. А., его превосходительство изволили

поздно лечь почивать". На 28-ое во всю ночь лил сильный дождь, все в природе

освежилось, отдохнуло от жаров, простоявших беспрерывно 10 дней и

доходивших до 27--28 градусов в тени; на солнце, сказывали мне, было 35 и до 37.

Это по-нашему, по-астрахански. Жажда меня не томила в жар; я не знаю, что

такое томиться от жажды, как то видно над другими, однако же заметил, что я

поутру и вечеру пил чаю почти вдвое обыкновенной моей меры. Все небо было

еще покрыто облаками, ветер дул сильно с юга, казалось -- без дождя не

обойдется, и я думал, что путешествие наше будет отложено.

В 5 часов слуга разбудил Андреевича, карета была уже готова, чистая

душа скоро прихолился, оделся, и мы отправились через коломенскую заставу.

Ехали менее часа.

Я увидел село Коломенское ровно через 37 лет, а Василий Андреевич

видел это прелестное, очаровательное место, может быть, в первый раз в жизни.

<...>

Василий Андреевич в Коломенском снимал виды с двух мест, был

доволен своею работою и прохладою погоды. По милости его и мое короткое

туловище узрит потомство! Он заставлял меня становиться два или три раза в

некотором от себя отдалении, чтобы и мой прекрасный стан поместить в рисунок.

<...>

Слава русской поэзии, друг мой Жуковский, сидит с карандашом под

сосною и чертит каракули в десяти шагах от меня!!! Wunder, Wunder -- grosser

Gott! {Чудо, чудо -- великий Боже! (нем.).} Неужели достопамятная среда <...> в

жизни моей 28 июля, день, в который было столь много воспоминаний о великом,

о старине нашей, -- день, в который мы видели село Коломенское, отыскивали

под углом церкви надгробный камень Осляби и Пересвета3, были, сидели и

рисовали у Лизина пруда4 и были в гостях у пьяного архимандрита! неужели об

этом не узнает потомство?

Совсем было забыл: у Лизина пруда Андреевич, сидевши под березой,

снимал вид с церкви старого Симонова, в которой под углом заложены два камня

предлинные и пребольшие, покрывающие прах двух богатырей, посланных князю

Димитрию Донскому святым архимандритом Сергием, ныне чудотворцем

Радонежским, на битву с Мамаем на поле Куликово.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

От Лизина пруда поехали мы в Новоспасский монастырь. Здесь под

церковью осматривали гробницы предков царского рода Романовых. Тут же

погребены князья Сицкие и царевичи и царевны сибирские да митрополит

Сарский и Подонский. <...>

29-го июля

Встретил Андреевича, шедшего с крыльца. "Мы едем завтра в

Воскресенск, -- тебе со мной нельзя, мне навязали Муравьева5 со мной ехать". --

"В добрый час тебе -- ступай благополучно", -- сказал я другу и пошел к себе

писать Ермолафию. <...>

1-е августа 1837 г. Москва

В 8 часов пополуночи сегодня, 1-го августа, был я у друга Андреевича в