останавливались, где присаживались для отдыха, -- как, напр., на Острожной горе,

с которой открывается прекрасная заречная панорама3. Уже не говоря о родных

Кольцова, весь город изумлялся тому, что было у всех на глазах. Удивлялся всему

и гимназический мир (учителя и ученики), удивлялись совету Жуковского,

данному Кольцову, -- собирать песни и сказки4: совет этот, назад тому сорок лет,

поражал даже образованных людей, по крайней мере провинциальное

большинство. Если представление Кольцова государю Николаю Павловичу (через

Жуковского) считать фактом, то представление его наследнику цесаревичу, в

Воронеже или Петербурге, тем менее может подлежать сомнению. <...>

Посещение Жуковского до сих пор хранится в памяти родных Кольцова,

но уже приняло легендарный характер. Вот рассказ о нем, недавно записанный

для нас (М. И. Некрасовым) со слов одного из них. На вопрос: не помнит ли он

чего о Жуковском? рассказчик отвечал: "Это о том, что приезжал с государем,

когда он был маленьким? Как же, помню! Вот этот самый Жуковский и

спрашивает Василья Василича Тулинова -- он тогда был губернским

предводителем: "Покажите мне, -- говорит, -- Кольцова". А его, Алексея-то

Василича, тогда никто не знал. "Какого Кольцова? -- спрашивает Василий

Василич, -- есть у нас, -- говорит, -- Кольцов, который скотом торгует". -- "Я, --

говорит Жуковский, -- не скоту говорю и не о скотах, тебе говорю"... Делать

нечего, -- послали жандарма и привели Алексея Василича. А он был тогда так

себе, простой: в длинном сюртуке, волосы в скобку, вот как у меня. Как пришел

Алексей Василич, а гостей у Жуковского страсть! "А, друг мои Алексей Василич!

-- и сейчас его в кабинет, а гостям и говорит: -- Ну, мне теперь не время,

приходите завтра". Долго они промеж себя разговаривали. Жуковский хотел было

вести его к государю, но Алексей Василич отговорил его. А потом они сели в

коляску и поехали по присутственным местам. Ну тут же узнали все Алексея

Василича, весь город. Да что и говорить! К нему езжали и другие, вот хоть

сенатор Глинкин!" <...>

Комментарии

Михаил Федорович де Пуле (1822--1885) -- воронежец, преподаватель

истории и словесности в Воронежском кадетском корпусе и гимназии, затем

инспектор гимназий в Вильно и Полтаве, публицист и критик (подробнее об этой

стороне его деятельности см.: Суворин А. С. Письма к М. Ф. де Пуле /

Публикация М. Л. Семановой // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского

дома на 1979 год. Л., 1981. С. 114), биограф А. В. Кольцова.

Работу над книгой о Кольцове де Пуле начинает в 1877 г. Сохранились его

письма к А. А. Краевскому от апреля -- мая 1877 г., где он просит последнего

ответить на целый ряд вопросов о петербургской жизни Кольцова, и ответы

Краевского (ЛН, т. 58, с. 125--126). К 1878 г. книга была закончена. С тех пор это

один из важнейших источников для изучения жизни и творчества Кольцова.

Страницы о Жуковском, точнее, о приезде Жуковского в Воронеж в 1837 г. --

постскриптум к письмам Кольцова и вместе с тем конкретное воспоминание

очевидца об одном из многочисленных добрых дел "рыцаря на поле словесности

и нравственности", как называли Жуковского.

ИЗ КНИГИ

"АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КОЛЬЦОВ В ЕГО ЖИТЕЙСКИХ

И ЛИТЕРАТУРНЫХ ДЕЛАХ И В СЕМЕЙНОЙ ОБСТАНОВКЕ"

(Стр. 291)

Де Пуле М. Алексей Васильевич Кольцов в его житейских и литературных

делах и в семейной обстановке. СПб., [1878]. С. 93--95.

1 Лаконичная запись об этом посещении сохранилась в "Дневнике"

Жуковского: "В гимназии. Весьма худое помещение. Книга с сочинениями

учеников" (Дневники, с. 338).

2 Константин Иванович Арсеньев -- известный географ и историк,

профессор Петербургского университета, с 1841 г. академик, преподавал

наследнику статистику и сопровождал его во время путешествия по России.

Жуковский высоко ценил его труды и еще в "Обзоре русской литературы за 1823

год" назвал его "Краткую всеобщую географию" "весьма хорошей учебной

книгой" (Эстетика и критика, с. 314).

3 В "Дневнике" Жуковский писал о Воронеже: "Город оригинален, на

каждом месте вид" (Дневники, с. 338). Не случайно он здесь много рисовал: и "сад

Петра" (там же, с. 337), и Острожную гору. Его воронежские рисунки были

обнаружены и дают представление о заинтересовавших поэта видах (см.:

Корниенко Н. Г. В. А. Жуковский в Воронеже // Записки воронежских краеведов.

Воронеж, 1987. Вып. 3. С. 91--108).

4 Об этом же говорит в своих воспоминаниях друг Кольцова А. М. Юдин:

"Патриарх русских поэтов и сам посетил Кольцова в его доме, во время проезда

своего чрез Воронеж с государем наследником. Здесь поручил он Кольцову

собирать народные песни..." (Современники о Кольцове. Воронеж, 1959. С. 93).

Сохранились тетради с записями песен, которые имеют общий заголовок:

"Народные песни, собранные Алексеем Кольцовым. Воронеж, 1837" -- и которые

позднее оказались у П. В. Киреевского (ЛН. М., 1968. Т. 79. С. 281--338).

А. И. Герцен

ИЗ "БЫЛОГО И ДУМ"

Наследник будет в Вятке! Наследник едет по России, чтоб себя ей

показать и ее посмотреть! Новость эта занимала всех, но всех более, разумеется,

губернатора. <...>

Между разными распоряжениями из Петербурга велено было в каждом

губернском городе приготовить выставку всякого рода произведений и изделий

края и расположить ее по трем царствам природы. Это разделение по царствам

очень затруднило канцелярию и даже отчасти Тюфяева. Чтоб не ошибиться, он

решился, несмотря на свое неблагорасположение1, позвать меня на совет.

-- Ну, например, мед, -- говорил он, -- куда принадлежит мед? Или

золоченая рама, как определить, куда она относится?

Увидя из моих ответов, что я имею удивительно точные сведения о трех

царствах природы, он предложил мне заняться расположением выставки. <...>

В восьмом часу вечера наследник с свитой явился на выставку. Тюфяев

повел его, сбивчиво объясняя, путаясь и толкуя о каком-то царе Тохтамыше.

Жуковский и Арсеньев, видя, что дело не идет на лад, обратились ко мне с

просьбой показать им выставку. Я повел их.

Вид наследника не выражал той узкой строгости, той холодной,

беспощадной жестокости, как вид его отца; черты его скорее показывали

добродушие и вялость. Ему было около двадцати лет, но он уже начинал толстеть.

Несколько слов, которые он сказал мне, были ласковы, без хриплого,

отрывистого тона Константина Павловича, без отцовской привычки испугать

слушающего до обморока.

Когда он уехал, Жуковский и Арсеньев стали меня расспрашивать, как я

попал в Вятку, их удивил язык порядочного человека в вятском губернском

чиновнике. Они тотчас предложили мне сказать наследнику об моем положении,

и действительно, они сделали все, что могли. Наследник представил государю о

разрешении мне ехать в Петербург. Государь отвечал, что это было бы

несправедливо относительно других сосланных, но, взяв во внимание

представление наследника, велел меня перевести во Владимир: это было

географическое улучшение: семьсот верст меньше. <...>

ИЗ ПИСЕМ

Н. А. Захарьиной. 15--19 мая 1837 г. Вятка

<...> Сейчас с бала, где был наследник1. Ночь поздняя, и я устал ужасно.