октаву, -- но не совершенно ту, которую у нас первый стал употреблять
Жуковский13, потому что в моей октаве после первого станса следует стих
мужеский. <...>
3 июля. Наконец нашел я в "Сыне Отечества" прелестную балладу
Катенина "Наташа"14. Она, по моему мнению, принадлежит к лучшим на нашем
языке. Есть, конечно, и в ней небольшие небрежности, но за каждую небрежность
в "Наташе" готов я указать на такую же или даже большую в хваленых наших
балладах, не исключая и "Светланы". <...>
10 августа. Нетрудно находить прекрасные стихи в сочинениях Пушкина,
Жуковского, Грибоедова; но выписывать их считаю бесполезным, потому что их
довольно много и, сверх того, они всем известны. <...>
15 августа. <...> сказка Глинки15 -- подражание "Овсяному киселю"
Жуковского. Жаль, что Федор Николаевич никак не может или не мог в то время
(в 17, 18-м годах) удержаться от подражаний. Едва Жуковский перевел несколько
Гетевых оттав16 оттавами, как и Глинка тотчас счел обязанностию написать
несколько оттав ("Осеннее чувство"): едва начал ходить по рукам еще
рукописный Жуковского "Кисель", как у Глинки уж и готова сказка "Труд и
Бедность" (в которой много и труда, и бедности). <...>
16 августа. И нынешнее мое чтение было занимательное: прочел я <...>
"Овсяный кисель" Жуковского, образец истинной простоты (в этой пиэсе мне все
показалось прелестным, даже самый экзаметр, хотя я ныне решительный
ненавистник этого размера). <...>
14 сентября. Описание несчастий фон Б...в в "Сыне Отечества"17 меня
сильно растрогало: особенно подаяние, о котором Греч упоминает, подаяние
малютки-кантониста этому бедному семейству. Как все забывается! я уже потом
вспомнил участие, какое я принимал в хлопотах за этих страдальцев, и как я за
них чуть-чуть не поссорился с Ж<уковским>, которого, впрочем, побудительные
причины были самые благородные.
20 сентября. <...> Прочел я еще несколько отрывков, напечатанных в
"Сыне же Отечества", из "Отчета о луне" Жуковского18. Это, конечно, то, что
Г<рибоедов> называл мозаическою работою: но в этой мозаике есть и чистое
золото. <...>
6 октября. <...> Отрывок "Цеикс и Гальциона"19 принадлежит, без
сомнения, к самым лучшим метаморфозам Овидия. Перевод Жуковского мне во
многих отношениях очень нравится: даже экзаметр у него как-то разнообразнее и
в то же время отчетливее, чем у Гнедича. Зато "Отчет о солнце"20 -- редкая
ахинея; одному только Воейкову в "Послании к жене" назначено было судьбою
превзойти этот отчет в прозаизмах и многословии. Жуковского стихотворение
"Жизнь"21 и Глинки аллегория в прозе "Знакомая незнакомка" -- не без
достоинства; вопреки всему, что бы можно было сказать противу сего рода,
мистика -- близкая родня поэзии, и произведения, в которых она участвует,
должны непременно стать выше большей части умных прозаических посланий и
многих даже модных элегий.
27 ноября. <...> Статья Одоевского (Александра) о "Венцеславе"22 всем
хороша; только напрасно он Жандру приписывает первое у нас употребление
белых ямбов в поэзии драматической: за год до "Русской Талии" были напечатаны
"Орлеанская дева" Жуковского и первое действие "Аргивян". <...> 1834
1 ноября. <...> Жуковский переложил экзаметрами Шиллеров "Ein
frommer Knecht war Fridolin..." {"Фридолин был скромный слуга..." (нем.).}23.
Истинно не знаю, что об этом сказать, однако не подлежит никакому сомнению,
что с изменением формы прелестной баллады немецкого поэта и характер ее,
несмотря на близость перевода, совершенно изменился.
1840
21 октября. Наконец привелось мне в дневнике говорить не о Коцебу, не о
Шписе, не о Поль де Коке, а о Жуковском, которого 4-е издание24 попалось мне в
первый раз в руки в 1840-м г. В "Леноре" есть превосходные строфы; она, без
сомнения, выше и "Людмилы", и "Ольги" Катенина; есть кое-какие и слабые
места -- но в мире нет ничего совершенного. Переделка "Батрахомиомахии"25 в
своем роде прелесть, особенно спасибо поэту, что он так удачно воспользовался
русскою сказкою в лицах "Как мыши кота погребают". "Сказка о спящей царевне"
мне кажется несколько слабее пушкинских хореических сказок. Зато "Царь
Берендей" очень и очень хорош; из нового это после "Кота Мурлыки" самое
лучшее. "Перчатка" -- образцовый перевод, хотя, кажется, размер подлинника и
не соблюден. Даже анекдот -- "Неожиданное свидание" -- рассказан умилительно
прекрасно. "Две были и еще одна" (с аллеманского) не без большого достоинства, однако, по-моему, уступают старому моему знакомцу "Красному карбункулу"28.
Жуковский едва ли не примирил меня опять с экзаметром, впрочем, все же не до
такой степени, чтобы я сам стал когда-нибудь опять или писать, или даже
одобрил его экзаметрических переводов "Фридолина" и "Сражения с Змеем"
Шиллера, в которых рифма и романтический размер не одни украшения, а нечто
такое, с чем душа моя свыклась с самого младенчества. Жена а propos de {кстати
о (фр.).} царевиче Белая Шубка27 говорит, что белые мыши в Баргузине не
редкость. <...>
23 октября. Есть два рода занимательности: когда читаешь книгу и не
бросаешь ее, потому что хочешь узнать, чем-то все это кончится, или когда какое-
нибудь творение уже знаешь, тогда только для того перечитываешь его страницы,
чтоб опять насладиться теми из них, которые при прежних чтениях шевелили тебе
душу. К первому роду занимательности способна даже самая глупая сказка,
самый нелепый роман, напр<имер> "Амазонка" Фан дер Фельде или "Египетские
таинства" Шписса. Другого рода занимательность уже всегда порука за дарование
автора и за неподложную красоту сочинения; ее-то я вчера, сегодня и третьего
дня встретил в "Красном карбункуле", который сряду перечел три раза, и всякий
раз с новым наслаждением. <...>
9 ноября. Кюхельбекер в Акше получил письмо от Жуковского из
Дармштадта28, и письмо, которое показывает высокую, благородную душу
писавшего. Есть же, Боже мой, на твоем свете -- люди! Сверх того, он прислал
мне свои и Пушкина сочинения.
Письмо Жуковского писано в день рождения Миши, а получено на другой
день Михайлова дня.
1841
21 февраля. <...> "Воздушный корабль", прелестная пиэса Зейдлица29,
перевод Лермонтова, живо напоминает "Ночной смотр", кажется Уланда,
переведенный Жуковским. <...>
ИЗ ПИСЕМ
В. А. Жуковскому. 24 мая 1838 г. из Баргузина
<...> Дойдут ли эти строки? вот вопрос, с которого начинаю все письма не
к самым близким своим родственникам; вопрос мучительный, особенно в
теперешнем случае, когда пишу к вам, почтенный Василий Андреевич, потому
что изо всех, кто знавал и любил меня, -- юношу, почти отрока, в живых очень,
очень немногие, а вы в числе этих немногих из писателей для сердца моего
занимаете первое место. Не считаю нужным уверять вас, что и без всякой другой
причины это обстоятельство для меня очень важно: не дорожить расположением