наследника, он намерен был в Швеции познакомиться с Тегнером2 и взял у меня
рукопись уже почти оконченного мною перевода "Фритиоф-саги"3. Это свидание
произвело на меня глубокое впечатление, и я тогда же написал сонет, который,
однако ж, не только не поднес ему, но и никому до сих пор не сообщал. Кстати,
помещаю его здесь, в примечаниях к моей академической речи:
ЖУКОВСКОМУ
Благодарю тебя, возвышенный поэт!
Едва ступил я шаг на поприще мне новом,
И вот уж слышу я твой ласковый привет,
И сил мне придал ты своим волшебным словом.
Благодарю! священ мне будет твой совет:
Я душу закалить хочу в труде суровом,
Награды только в нем искать даю обет;
От суетности он пусть будет мне покровом.
Хвала судьбе: сбылись давнишние мечты:
Того, чье имя мне так драгоценно было,
Кто пел так сладостно, так нежно, так уныло,
Того узнал и я: сей глас, сии черты
Не в силах я забыть; а с памятью их милой
Мне будет спутником и гений красоты.
(1838)
В следующем году Жуковский оказал мне важную услугу. В то время я
еще служил в государственной канцелярии, но страстно желал перейти на ученое
поприще, и именно в Финляндию, где открывались виды на университетскую
кафедру по русской литературе. Узнав о том, Жуковский вытребовал у меня
записку о плане будущих моих занятий и сам отвез ее к тогдашнему министру,
статс-секретарю Великого Княжества Финляндского барону Ребиндеру. Таким
образом Жуковский помог мне сделаться из чиновника ученым. <...>
<...> При складе своего ума, при своей наклонности к чудесному и
сверхъестественному, Жуковский, между прочим, пристрастился к
средневековому миру, к сказкам о рыцарях и их замках, о духах и привидениях.
Это была одна из тех областей поэзии, которая пришлась наиболее по вкусу
тогдашней русской молодежи. Явилось бесчисленное множество подражателей
этого направления литературы. Даже в учебных заведениях молодые люди
упражнялись в сочинении рыцарских сказок такого рода, в рисовании к ним
картинок с замками, луной и гробницами. Говорю опять по своим
воспоминаниям: поступив, в 1823 году, в Царскосельский лицейский пансион, я
видел подобные произведения пера и кисти в тетрадях моих товарищей. Одним из
любимых романсов, которые пелись тогда в этом заведении, рядом с "Черною
шалью" Пушкина было положенное на музыку стихотворение Жуковского
"Дубрава шумит"4. <...>
Комментарии
Яков Карлович Грот (1812--1893) -- филолог, историк литературы, друг и
постоянный адресат П. А. Плетнева, через которого в начале 1838 г. и
познакомился с Жуковским. Многолетняя переписка Плетнева и Грота (см. в наст.
изд.), в которой Жуковский едва ли не главная фигура, стала для будущего
историка литературы источником знаний о поэте, изложенных с таким
увлечением близко знавшим Жуковского учителем.
К столетнему юбилею Жуковского Грот создает "Очерк жизни и
творчества Жуковского" (1883). Это сочинение -- изложение академической речи
Грота -- дает представление о поэте, его творчестве, но не включает мемуарного
материала. Восполняя этот пробел, при публикации "Очерка..." Я. К. Грот
снабдил его примечаниями, написанными "по собственным воспоминаниям".
Точность их подтверждается перепиской Жуковского и Плетнева 1840-х годов,
где говорится о Гроте. Краткие воспоминания Грота дополняют портрет
Жуковского -- наставника молодых талантов, ходатая, популярного поэта.
ИЗ ПРИМЕЧАНИЙ К "ОЧЕРКУ ЖИЗНИ И ПОЭЗИИ ЖУКОВСКОГО"
(Стр. 312)
Очерк жизни и поэзии Жуковского / Сост. Я. К. Гротом. СПб., 1883. С.
29--31.
1 Гротовский перевод "Мазепы" Байрона удостоился похвалы
Жуковского. См.: К биографии Якова Карловича Грота. СПб., 1895. С. 7.
2 Встретиться с Тегнером Жуковскому, видимо, не удалось, так как в
дневнике в записях о пребывании в Швеции имя Тегнера не упоминается
(Дневники, с. 382--386).
3 В письме к Плетневу от 4/16 ноября 1838 г. из Венеции Жуковский
просил его "передать приложенный манускрипт нашему молодому поэту",
которого он побуждал "убедительно продолжать прекрасный труд сей и не
выпускать его из рук, пока его поэтическая совесть не будет совершенно в ладу
сама с собою" (Изв. Отд. рус. яз. и словесности. СПб., 1901. Т. 6, кн. 2. С. 19). В
ответе Жуковскому Плетнев писал: "Манускрипт Гроту я доставил. Он в
восхищении от вашего одобрения -- выпросил у меня позволение переписать для
себя ваше письмо ко мне" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома,
1980. Л., 1984. С. 119). В 1841 г. перевод Грота выходит отдельной брошюрой
(Фритиоф, скандинавский богатырь / Поэма Тегнера в русском переводе Я. Грота.
Гельсингфорс, 1841), а уже 2 июня 1841 г. Плетнев сообщает Жуковскому: "Но
думаю, что истинное доставил вам удовольствие присылкою "Фритиофа", что мне
поручил Грот" (там же, с. 124). В библиотеке Жуковского сохранился, видимо,
этот экземпляр, к сожалению без обложки, где могла быть дарственная надпись
(Описание, No 398).
4 ...положенное на музыку стихотворение "Дубрава шумит". --
Существовало два романса на слова стих. Жуковского "Тоска по милом": А. Н.
Верстовского (1827) и М. И. Глинки (1833), который озаглавил его "Дубрава
шумит". Но так как речь идет о времени, когда еще не появился романс Глинки
(Грот учился в Лицее в 1826--1832 гг.), то, видимо, пели лицеисты романс
Верстовского, который появился почти одновременно с кантатою "Черная шаль"
на стихи Пушкина того же композитора.
Т. Г. Шевченко
ИЗ "ДНЕВНИКА"
<...> В 1839 году Жуковский, возвратившись из Германии с огромною
портфелью, начиненною произведениями Корнелиуса, Гессе и других светил
мюнхенской школы живописи1, нашел Брюллова произведения слишком
материальными, придавляющими к грешной земле божественное выспреннее
искусство2 и, обращаясь ко мне и покойному Штернбергу, случившемуся в
мастерской Брюллова, предложил зайти к нему полюбоваться и поучиться от
великих учителей Германии. Мы не преминули воспользоваться сим счастливым
случаем и на другой же день явились в кабинете германофила. Но Боже! Что мы
увидели в этой огромной развернувшейся перед нами портфели! Длинных,
безжизненных мадонн, окруженных готическими тощими херувимами, и прочих
настоящих мучеников и мучеников живого улыбающегося искусства. Увидели
Гольбейна, Дюрера, но никак не представителей живописи девятнадцатого века.
До какой степени, однако ж, помешались эти немецкие идеалисты-художники.
<...>
Незабвенные золотые дни, мелькнули вы светлым, радостным
сновидением передо мною, оставив по себе неизгладимый след чарующего
воспоминания. Мы были тогда с Штернбергом едва оперившиеся юноши и,
рассматривая эту единственную коллекцию идеального безобразия, высказывали
вслух свое мнение и своим простодушием довели, до того кроткого, деликатного
Василия Андреевича, что он назвал нас испорченными учениками Карла
Павловича и хотел было закрыть портфель перед нашими носами, как вошел в
кабинет князь Вяземский и помешал благому намерению Василия Андреевича.