исполнением этих обычаев дошел до того, что приобрел какую-то стройность и

даже красоту поступков, так что все в нем сделалось величаво с ног до головы, от

речи до простого движения и даже до складки платья, и кажется, как бы

действительно слышишь в нем богоподобное происхождение человека? А мы, со

всеми нашими огромными средствами и орудиями к совершенствованию, с

опытами всех веков, с гибкой, переимчивой нашей природой, с религией, которая

именно дана нам на то, чтобы сделать из нас святых и небесных людей, -- со

всеми этими орудиями, умели дойти до какого-то неряшества и неустройства, как

внешнего, так и внутреннего, умели сделаться лоскутными, мелкими от головы до

самого платья нашего и, ко всему еще в прибавку, опротивели до того друг другу,

что не Уважает никто никого, даже не выключая и тех, которые толкуют об

уважении ко всем.

Словом, на страждущих и болеющих от своего европейского

совершенства "Одиссея" подействует. Много напомнит она им младенчески

прекрасного, которое (увы!) утрачено, но которое должно возвратить себе

человечество, как свое законное наследство. Многие над многим призадумаются.

А между тем многое из времен патриархальных, с которыми есть такое сродство в

русской природе, разнесется невидимо по лицу русской земли. Благоухающими

устами поэзии навевается на души то, чего не внесешь в них никакими законами и

никакой властью!

ИЗ ПИСЕМ

A. С. Данилевскому. (1831.) Ноября 2. СПб.

<...> Все лето я прожил в Павловске и Царском Селе. Стало быть, не был

свидетель времен терроризма, бывших в столице1. Почти каждый вечер

собирались мы: Жуковский, Пушкин и я. О, если бы ты знал, сколько прелестей

вышло из-под пера сих мужей. У Пушкина повесть, октавами писанная:

"Кухарка"2, в которой вся Коломна и петербургская природа живая. -- Кроме

того, сказки русские народные -- не то, что "Руслан и Людмила", но совершенно

русские. Одна писана даже без размера, только с рифмами и прелесть

невообразимая3. -- У Жуковского тоже русские народные сказки4, од не

экзаметрами, другие просто четырехстопными стихами, и, чудное дело!

Жуковского узнать нельзя. Кажется, появился новый обширный поэт и уже чисто

русской. Ничего германского и прежнего. А какая бездна новых баллад! Они на

днях выйдут5. <...>

B. А. Жуковскому. Гамбург, 28 июня <н. ст. 1836>

Мне очень было прискорбно, что не удалось с вами проститься перед

моим отъездом, тем более что отсутствие мое, вероятно, продолжится на

несколько лет. Но теперь для меня есть что-то в этом утешительное. Разлуки

между нами не может и не должно быть, и где бы я ни был, в каком бы

отдаленном уголке ни трудился, я всегда буду возле вас. Каждую субботу я буду в

вашем кабинете6, вместе со всеми близкими вам. Вечно вы будете представляться

слушающим меня читающего. Какое участие, какое заботливо-родственное

участие видел я в глазах ваших!.. Низким и пошлым почитал я выражение

благодарности моей к вам. Нет, я не был проникнут благодарностью; клянусь, это

что-то выше, что-то больше ее; я не знаю, как назвать это чувство, но катящиеся в

эту минуту слезы, но взволнованное до глубины сердце говорит, что оно одно из

тех чувств, которые редко достаются в удел жителю земли!

Каких высоких, каких торжественных ощущений, невидимых, не

заметных для света, исполнена жизнь моя! Клянусь, я что-то сделаю, чего не

делает обыкновенный человек. Львиную силу чувствую в душе своей и заметно

слышу переход свой из детства, проведенного в школьных занятиях, в юношеский

возраст. <...>

Ему же. 12 ноября <н. ст. 1836. Париж>

<...> Пришлите мне портрет ваш. Ради всего, что есть для вас дорогого на

свете, не откажите мне в этом, но чтобы он был теперь снят с вас. Если у вас нет

его, не поскупитесь, посидите два часа на одном месте; если вы не исполните

моей просьбы, то... но нет, я не хочу и думать об отказе. Вы не захотите меня

опечалить. Акварелью в миниатюре, чтобы он мог не сворачиваясь уложиться в

письмо, и отдайте его для отправления Плетневу. <...>

Ему же. Октябрь 30 <н. ст.>. Рим. 1837

<...> Я получил данное мне великодушным нашим государем

вспоможение7. Благодарность сильна в груди моей, но излияние ее не достигнет к

его престолу. Как некий бог, он сыплет полною рукою благодеяния и не желает

слышать наших благодарностей. <...> Но до вас может досягнуть моя

благодарность. Вы, всё вы! Ваш исполненный любви взор бодрствует надо мною!

Как будто нарочно дала мне судьба тернистый путь, и сжимающая нужда увила

жизнь мою, чтобы я был свидетель прекраснейших явлений на земле. <...>

A. С. Данилевскому. 31 декабря <н. ст. 1838.> Рим

<...> На днях приехал наследник, а с ним вместе Жуковский8. Он все так

же добр, так же любит меня. Свиданье наше было трогательное: он весь полон

Пушкиным. <...>

B. Н. Репниной. Рим. 1839. Генваря 18 <н. ст.>

<...> Я же так теперь счастлив приездом Жуковского, что это одно

наполняет меня всего. Свидание наше было очень трогательно. Первое имя,

произнесенное нами, было: Пушкин. Поныне чело его облекается грустью при

мысли об этой утрате. Мы почти весь день вместе обсматривали Рим с утра до

ночи, исключая тех дней, в которые он обязан делать этот курс с наследником. Он

весь упоен Римом и только жалеет на короткость времени. Появление его здесь

для меня точно сновидение. Наслаждаюсь своим сном и боюсь и подумать о

пробуждении. <...>

А. С. Данилевскому. 5 февраля <н. ст. 1839.> Рим

<...> Я начинаю теперь вновь чтение Рима, и, Боже, сколько нового для

меня, который уже в четвертый раз читает его. Это чтение теперь имеет двойное

наслаждение оттого, что у меня теперь прекрасный товарищ. Мы ездим каждый

день с Жуковским, который весь влюбился в него и который, увы, через два дни

должен уже оставить его. Пусто мне сделается без него. Это был какой-то

небесный посланник ко мне, как тот мотылек, им описанный, влетевший к узнику.

<...> До сих пор я больше держал в руке кисть, чем перо. Мы с Жуковским

рисовали на лету лучшие виды Рима. Он в одну минуту рисует их по десяткам и

чрезвычайно верно и хорошо9. <...>

В. А. Жуковскому. Неаполь. 1848. Генварь 10 <н. ст.>

<...> Вот уже скоро двадцать лет с тех пор, как я, едва вступавший в свет

юноша, пришел в первый раз к тебе, уже совершившему полдороги на этом

поприще. Это было в Шепелевском дворце. Комнаты этой уже нет. Но я ее вижу

как теперь, всю, до малейшей мебели и вещицы. Ты подал мне руку и так

исполнился желаньем помочь будущему сподвижнику! Как был благосклонно-

любовен твой взор!.. Что нас свело, неравных годами? Искусство. Мы

почувствовали родство, сильнейшее обыкновенного родства. Отчего? Оттого, что

чувствовали оба святыню искусства. <...> И, может быть, будущий уездный

учитель словесности прочтет ученикам своим страницу будущей моей прозы

непосредственно вослед за твоей, примолвивши: "Оба писателя правильно

писали, хотя и не похожи друг на друга". <...>

Комментарии

В кругу друзей Гоголя Жуковскому принадлежит особое место. Их

личные и творческие отношения в течение 20 лет -- сложная историко-