посещение его и описание салона и образа жизни Жуковского: это по всему

принадлежит "Москвитянину", ибо и гений Жуковского -- истый москвитянин, и

Москва была его колыбелью. При первом свидании я напомню об этом г.

Б<ецкому>" (Тургенев, с. 243). Таким образом, можно считать, что воспоминания

Бецкого о встрече с Жуковским во Франкфурте написаны по заказу А. И.

Тургенева для журнала "Москвитянин", где и были опубликованы.

ИЗ "ДНЕВНИКА".

ЗАПИСЬ О СВИДАНИИ С В. А. ЖУКОВСКИМ ВО ФРАНКФУРТЕ

(Стр. 344)

Москв. 1845. Ч. 3. С. 241--250; под загл.: Листик из дорожного дневника за

границею. 1/13 октября 1844. Франкфурт-на-Майне. Проверено по рукописи: РГБ.

Ф. 104. Оп. 10. No 22.

1 В дневниках Жуковского за 1820--1821 гг. записи о посещении Байрейта

и встрече с Жан-Полем не сохранились. Единственное упоминание его имени в

дневнике -- запись от 2/14 августа 1824 г.: "Посещение гроба Жан-Пауля и

встреча на гробе его брата" (Дневники, с. 189).

2 "Титан", "Геспер" -- романы Жан-Поля. "Левана" -- роман-трактат о

воспитании. 13 февраля 1829 г. Жуковский писал А. П. Елагиной: "Леваны

переводить не советую, ибо ее нельзя перевести, и по-русски выйдет галиматья из

того, что по-немецки превосходно" (РБ, с. 106). А. П. Елагина все же перевела

"Левану", однако ее перевод не был издан (РА. 1877. Кн. 2, No 5. С. 487).

3 Эти же полки с ящиками запомнились А. И. Тургеневу во время его

посещения рабочего кабинета Жан-Поля: "Он показывал мне тогда шкаф с

ящичками, в кои бросал разного рода мысли, блестящие или оригинальные

выражения, предоставляя себе вынимать их -- и вставлять туда, где они

понадобятся" (Тургенев, с. 243).

4 И. Е. Бецкий имеет в виду свое собственное издание: Антология из Жан-

Поля Рихтера. СПб., 1844, в которой он подписал свое предисловие криптонимом

"Б.".

5 Здесь Бецкий описывает два одновременно созданных портрета

Жуковского и его жены. Портрет Жуковского был заказан Гильдебрандту,

портрет Э. фон Рейтерн -- Зону в Дюссельдорфе накануне свадьбы.

ИЗ НЕМЕЦКИХ ВОСПОМИНАНИЙ О В. А. ЖУКОВСКОМ

Генрих Йозеф Кениг

В Брунненхалле я встретил князя Вяземского, который уже знал, что меня

интересует Жуковский. Как только мы вышли на свободное место, он громко

позвал поэта и представил меня ему.

Я увидел приветливого человека, при взгляде на которого кажется, что

когда-то уже встречал его в Германии; при этом, однако, трудно вспомнить, где

именно: в кругу ли высших чиновников, на церковной ли кафедре или в конторе

большой фабрики. Он не выглядит чуждым среди нас -- этот значительный

человек рыхлого сложения, с несколько наклоненной головой и с открытым,

бледным лицом. Он и говорит с немецким спокойствием и добродушием, как

человек, которому истина дороже всего, и притом такая истина, которая никому

не причинит огорчения. Он совершенно доволен нашими литературными

картинами России1; однако заметил, что было бы лучше, если бы страницы,

посвященные Булгарину и его приспешникам, не были такими грубошерстными,

и не потому, что они причиняют несправедливость этим людям, а потому, что,

будучи изгнаны жгучей крапивой, они станут поносить чужие лавры и всю книгу.

Если бы не это, можно было бы еще подсыпать им колючек. В разговоре

Жуковского поэт открывается не столько в пламенном воображении, сколько в

блестящих мыслях.

Не сочтите меня пристрастным, если русского поэта Жуковского я

представил вполовину немцем. Гораздо интереснее наблюдать на примере этой

личности, как ярко сказывается немецкая натура, даже и будучи смешана со

славянской. Благодаря этому удивительному явлению можно сказать, что

Жуковский действительно наполовину принадлежит нашей родине, поскольку его

родила немецкая девушка2. Любовь консервативна! <...>

Август Теодор Гримм

<...> Но еще серьезнее она [Александра Федоровна] занялась изучением

русского языка под руководством Жуковского. К тому времени уже

прославленный поэт своей нации, Жуковский более вдавался с великой княгиней

в оживленные беседы о России, чем в правильное и регулярное изучение

грамматики, и так же увлекся немецкой литературой под влиянием своей

ученицы, как она под его влиянием увлеклась русской. Душа Жуковского была

детски добродушной и девственно-трепетной, его доброта -- безграничной,

обращение в обществе -- оживленное или, напротив, смущенное, рассеянное, но в

конечном счете всегда побежденное его добротой, особенно в таких обществах,

которые были родственны его душе и лишены каких-либо острых придворных

интриг. Во всем придворном окружении Жуковский выделил прежде всего

высокую женственность великой княгини, и во все последующие годы она

осталась для поэта идеалом женщины. <...>

К этому времени воспитание наследника и великой княгини Марии

Николаевны было предметом забот императора и императрицы. Еще будучи

великим князем, император выбрал для своего сына военного наставника,

полковника Кадетского корпуса Мердера, а для классического образования <-->

русского поэта Василия Андреевича Жуковского1. В первые годы своего

правления император чувствовал больше чем когда-либо, что воспитание

наследника престола должно быть иным, нежели было его собственное. Прежде

всего, он требовал в отношении воспитания ответственного и полномочного

начальника, не кавалеров, как это было в его случае, а гувернера, единственного,

не спускающего с воспитанника глаз, и только в том случае, если бы гувернеру

просто не хватило возможностей, он мог бы прибегнуть к услугам помощника,

который заменял бы его на уроках, но полностью был бы подчинен ему. Его

собственное вступление на престол2 убедило его, что при всестороннем

образовании императора на первом месте должны быть военные качества. Юный

наследник престола должен был поэтому испытывать все трудности и лишения

лагеря и войны: его постель должна была быть жесткой, а пища -- простой, его

отдых должен был состоять в военных играх, тело должно было закаляться в

упражнениях всякого рода. Всем начальникам он должен был выказывать военное

послушание, и император имел обыкновение сам наказывать его, если

послушание было нарушено. В то время как император имел в виду воспитание

будущего военного властителя, императрица старалась воспитать в своем сыне

высокую человечность, сердечность и доброту, облагородить его природные

качества. И для этих целей во всей империи не нашлось бы другого человека,

исполненного столь же глубокого, даже детского добродушия, как Жуковский.

Она понимала, что высшая ценность любого нравственного воспитания

заключается в том благородном образе мыслей, который должен открываться

навстречу миру, и что это нисколько не мешает другим качествам, которых

требует призвание, более того -- они лишь возвышаются благородством. Жизнь

властителя, даже счастливейшего, требует целого ряда сухих занятий, которые

даже благороднейшую душу скорее подавят, чем поднимут. Поэтому можно

считать, что это счастье, когда молодой принц вооружен познанием высших

ценностей жизни, если он рано научится подниматься над прозой жизни, потому

что его собственное призвание заставляет его скорее спуститься к ней,

потерявшись в частностях, вместо того чтобы взирать на нее всеохватывающим