немецкой литературой. Не случайно Жуковский в письме от 1817 г., ярчайшем

образце арзамасского стиля, где Дашков назван шутливо "Чуркой" (от

арзамасского прозвища -- Чу!), предлагает ему издавать альманах немецкой

словесности (РА. 1868. No 4--5. С. 838). "Дашенька", как ласково и шутливо

(Дашков был мощного телосложения) называл друга Жуковский, постоянно

присутствует на страницах его писем (ПЖкТ, указ. имен). Он постоянный член

критического Ареопага, на суд которого отдает Жуковский свои произведения.

Письмо Дашкова к П. А. Вяземскому -- важнейший документ

арзамасского общества, воспроизводящий его атмосферу, ритуалы. Многие

ситуации, о которых рассказывает Дашков, прочно вошли в литературу о той

эпохе. Публикация письма в данном издании определяется значимостью его для

понимания характера, значения арзамасской деятельности бессменного секретаря

общества Жуковского -- Светланы.

ИЗ ПИСЬМА К П. А. ВЯЗЕМСКОМУ

(Стр.161)

РА. 1866. Стб. 499--501. Под общим названием "Выдержки из старых

бумаг Остафьевского архива".

1 Светлана -- арзамасское прозвище Жуковского, взятое из его

одноименной баллады.

2 Первое собрание "Арзамаса", согласно дате "протокола первого

совещания", состоялось 14 октября 1815 г. (Арзамасские протоколы, с. 261).

3 ...говорил... похвальную надгробную речь. -- В протоколе первого

заседания записано: "...положили брать напрокат покойников между халдеями

"Беседы" и Академии, каждый нововходящий читает панегирик одному из

халдеев" (Арзамасские протоколы, с. 84).

4 К 26 ноября 1815 г., когда написано письмо, прошло пять заседаний, на

которых были "отпеты" Шаховской, Шишков, Жихарев как бывший беседчик,

Хвостов и Бунина.

5 Хлыстов -- Д. И. Хвостов.

6 Речь Светланы, посвященная "отпеванию" Хвостова, вся построенная на

цитатах из басен "халдея", -- высочайшей образец арзамасской критики. Книга

Хвостова "Избранные притчи" (1802), как вспоминал П. А. Вяземский, с легкой

руки Жуковского "была настольною и потешною книгой в "Арзамасе".

Жуковский всегда держал ее при себе и черпал в ней нередко свои "арзамасские"

вдохновения. Она послужила ему и темою для вступительной речи при

назначении его членом Арзамасского общества" (РА. 1866. Стб. 478--479).

Показательно, что при очередном издании своих басен Хвостов учел критику

Жуковского (Арзамасские протоколы, с. 53--54).

7 Имеется в виду 9-й пункт устава "Арзамаса": "...очередной председатель

отсутствует ему <нововходящему>, хваля того же покойника и примешивая

искусно к сим похвалам лестные приветствия новому своему другу" (Арзамасские

протоколы, с. 84),

8 См. "Ответ Светланы на речь Громобоя" (Арзамасские протоколы, с.

97--100).

9 "Атрей". -- Речь идет о переводе С. П. Жихаревым трагедии П.-Ж.

Кребийона.

10 "Атрей" в речи Жуковского назван "тяжким, дрожащим, ноздреватым,

царственным наростом" (Арзамасские протоколы, с. 98).

11 См. об этом воспоминания П. А. Вяземского ("Выдержки из старых

бумаг Остафьевского архива") в наст. изд.

12 Принцип галиматьи, проповедуемый Жуковским, -- отражение

своеобразной смеховой культуры "Арзамаса", который "родился в бушующих

волнах сатирической стихии" (Гиллельсон, с. 150). Вместе с тем буффонада,

насмешка -- формы борьбы с догмами, утверждение новых форм критического

мышления.

13 "Беседиада" -- замысел пародийно-сатирической поэмы, о которой

мечтали арзамасцы, но которую так и не создали.

Ф. Ф. Вигелъ

ИЗ "ЗАПИСОК"

Младший сын г-жи Турчаниновой, по совету сестры, учился в

Университетском пансионе; к нему пришли товарищи и начали при мне читать

"Московские ведомости", лежавшие на столе. В них было помещено известие об

экзамене1, за несколько дней перед тем в сем пансионе происходившем, и имена

учеников, получивших награды. Двум только даны были золотые медали: <...>

имя другого ученика, целой России после знакомое, имя Жуковского, было тогда

столь же мало известно. Уверяли, будто он поляк; другие утверждали, что он

малороссиянин; он сам долго не мог решиться, чем ему быть, и оставался

покамест русским, славя наше отечество и им славимый. После восторгов,

произведенных во мне его стихами, мне нечего раскаиваться в зависти, которую

возбудило во мне имя его в первый раз, как я его услышал.

В это же время (и все в той же Москве) сделались известны два молодых

стихотворца, Мерзляков [А. Ф.] и Жуковский. Мерзляков возгремел одой

молодому императору при получении известия о кончине Павла2, и она найдена

лучшею из десяти или пятнадцати других, написанных по случаю сего

происшествия.

Далее слава его не пошла; известность его умножилась. Он был

ученейший из наших литераторов и под конец профессор в Московском

университете, много и правильно писал, но читали его без удовольствия.

Впоследствии я тоже попытался и нашел в нем мало вкуса, много

педантства.

Участь Жуковского была совсем иная. Как новый, как ясный месяц, им так

часто воспетый, народился тогда Жуковский. Я раз сказал уже, что, не зная его,

позавидовал золотой его медали. Потом много был о нем наслышан от друга его,

Блудова и, хотя лично познакомился с ним годом или двумя позже описываемого

времени3 не могу отказать себе в удовольствии говорить о столь примечательном

человеке.

Бездомный сирота, он вырос в Белеве, среди умного и просвещенного

семейства Буниных. Знать Жуковского и не любить его было дело невозможное, а

любить ребенка и баловать его почти всегда одно и то же; но иным детям

баловство идет впрок; так, кажется, было и с нашим поэтом. Когда он был уже на

своей воле, и в службе и в летах, долго оставался он незлобивое, веселое,

беспечное дитя. Любить все близко его окружающее, даже просто знакомое,

сделалось необходимою его привычкой. Но в этой всеобщей любви, разумеется,

были степени, были мера и границы; ненавистного же ему человека не

существовало в мире. Избыток чувств его рано начал выливаться в плавных

стихах; а потом вся жизнь его, как известно будет потомству, была песнь,

молитва, вечный гимн божеству и добродетели, дружбе и любви. Какое

любопытное существо был этот человек! Ни на одного поэта он не был похож.

Как можно всегда подражать и всегда быть оригинальным? Как можно так

трогательно, всею душой грустить и потом ото всего сердца смеяться? Не знаю,

право, с чем бы сравнить его? С инструментами ли или с машиною какою,

приводимою в движение только посторонним дуновением? Чужеязычные звуки,

какие б ни были, немецкие, английские, французские, налетая на сей русский

инструмент и коснувшись в нем чего-то, поэтической души, выходили из него

всегда пленительнее, во сто раз Лишь бы ему не быть подлинником: дайте ему

что хотите, он все украсит, французскую ничтожную песенку обратит вам в чудо,

совершенство, в "Узника" и "Мотылька"4, и мне кажется, если б он был

живописец, то из "Погребения кота"5 умел бы он делать chef d'oeuvre.

<...> Что касается до меня, то скажу без хвастовства и скромности, что и у

меня была одна сторона чистая, неповрежденная, и ею только мог я прислониться