девочку6, которая тогда неведомо была его суженая и позднее светлым и теплым

сиянием озарила последние годы его вечеревшей жизни. Этот романтический

эпизод хорошо вклеивается в местности, сохранившей живую память Руссо.

Жуковский был очищенный Руссо. Как Руссо, и он на шестом десятилетии жизни

испытал всю силу романической страсти; но, впрочем, это была не страсть, и

особенно же не романтическая, а такое светлое сочувствие, которое освятилось

таинством брака. Я был в Verne 10 октября 1854 года, но не видал комнаты, в

которой жил Жуковский: жильца-англичанина не было дома, и комната была

заперта ключом. <...>

ИЗ СЕДЬМОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

(дополнение)

1828

3-го июля. <...> Пушкин уверял, что обвинение в развратной жизни моей в

Петерб<урге> не иначе можно вывести как из вечеринки, которую давал нам

Филимонов и на которой были Пушкин и Жуковский и другие. Филимонов жил

тогда черт знает в каком захолустье, в деревянной лачуге, точно похожей на

бордель. Мы просидели у Филимонова до утра. Полиции было донесено, вероятно

на основании подозрительности дома Филимонова, что я провел ночь у девок1. --

Вслед за перепискою Голицына, Жуковский вступился за меня, рыцарским пером

воевал за меня с Бенкендорфом, несколько раз объяснялся с государем2. <...>

1829

5-го августа. Что есть любовь к отечеству в нашем быту? Ненависть

настоящего положения. В этой любви патриот может сказать с Жуковским: "В

любви я знал одни мученья"3.

Какая же тут любовь, спросят, когда не за что любить? Спросите

разрешения загадки этой у строителя сердца человеческого. За что любим мы с

нежностию, с пристрастием брата недостойного, сына, за которого часто

краснеем? Собственность -- свойство не только в физическом, но и в

нравственном, не только в положительном, но и в отвлеченном отношении

действует над нами какою-то талисманною силою.

ИЗ СТАТЬИ

"ЖУКОВСКИЙ. -- ПУШКИН. -- О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН"

В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть следствие

Жуковского1. Поэзия первого не дочь, а наследница поэзии последнего, и, по

счастию, обе живы и живут в ладу, несмотря на искательства литературных

стряпчих щечил2, желающих ввести их в ссору и тяжбу -- с тем, чтобы

поживиться насчет той и другой, как обыкновенно водится в тяжбах.

С удовольствием повторяем здесь выражение самого Пушкина об

уважении, которое нынешнее поколение поэтов должно иметь к Жуковскому, и о

мнении его относительно тех, кои забывают его заслуги: дитя не должно кусать

груди своей кормилицы3. Эти слова приносят честь Пушкину как автору и

человеку!

ИЗ ПЕРЕПИСКИ С А. И. ТУРГЕНЕВЫМ

(По материалам Остафъевского архива князей Вяземских)

П. А. Вяземский -- А. И. Тургеневу

24 августа 1818. <...> Присылай мне стихов Жуковского: этот магнит

приподымает меня немного с земли. <...>

1 мая 1819. Что делает Жуковский? Я сегодня читал его целое утро и

наслаждался "Аббадоною"1. Вообще главный его недостаток есть однообразие

выкроек, форм, оборотов, а главное достоинство -- выкапывать сокровеннейшие

пружины сердца и двигать их. C'est le poète de la passion, то есть страдания. Он

бренчит на распятии: лавровый венец его -- венец терновый, и читателя своего не

привязывает он к себе, а точно прибивает гвоздями, вколачивающимися в душу.

<...>

А. И. Тургенев -- П. А. Вяземскому

14 мая 1819. <...> Я намерен подписать под портретом Жуковского:

"Бренчит на распятии". <...>

П. А. Вяземский -- А. И. Тургеневу

7 августа 1819. <...> Этот обер-черт Жуковский. <...> Как можно быть

поэтом по заказу? Стихотворцем -- так, я понимаю; но чувствовать живо, дать

языку души такую верность, когда говоришь за другую душу, и еще

порфирородную, я постигнуть этого не могу! Знаешь ли, что в Жуковском

вернейшая примета его чародействия? -- Способность, с которою он себя, то есть

поэзию, переносит во все недоступные места. Для него дворец преобразовывается

в какую-то святыню, все скверное очищается пред ним; он говорит помазанным

слушателям: "Хорошо, я буду говорить вам, но по-своему", и эти помазанные его

слушают. Возьми его "Славянку", стихи к великой княгине на рождение, стихи на

смерть другой2. Он после этого точно может с Шиллером сказать:

И мертвое отзывом стало

Пылающей души моей3.

"Цветок"4 его прелестен. Был ли такой язык до него? Нет! Зачинщиком ли

он нового у нас поэтического языка? <...> Что вы ни думали бы, а Жуковский вас

переживет. Пускай язык наш и изменится, некоторые цветки его не повянут.

Стихотворные красоты языка могут со временем поблекнуть, поэтические --

всегда свежи, всегда душисты. <...>

А. И. Тургенев -- П. А. Вяземскому

13 августа 1819. <...> Я восхищался уродливым произведением Байрона:

"Манфред", трагедия. Жуковский хочет выкрасть из нее лучшее5. Между тем и

"Орлеанская -- -- --"6 его, которую на немецком -- -- Шиллер, поспевает.

Удивительная верность в переводе и, следовательно, в поэзии. <...>

П. А. Вяземский -- А. И. Тургеневу

15 августа 1819. <...> Есть много забавного и поэтического в стихах

Жуковского, но мало создания: надобно было бы накормить вымыслами, а то как-

то голо и худощаво, тем более что длинно, даже и чувства мало. <...>

Конец августа. <...> Я и не знал, что Жуковский ее ["Орлеанскую деву"]

переводит. Я предпочел бы "Вильгельма Телля"7: можно его прекрасно

орусачить. <...>

А. И. Тургенев -- П. А. Вяземскому

2 сентября 1819. <...> Нас для него [Жуковского] не много; ибо многие

знают его только по таланту, a он у нас один. От себя одного я, может быть, бы

этого не сказал; или, быть может, сказал бы, ибо надобно поверить временем

показания чувства; а с ним я давно живу и чувствую, чувствую и живу, и он знает,

что меня мороз Зимнего дворца не прохватит. <...>

П. А. Вяземский -- А. И. Тургеневу

5 сентября 1819. <...> Жуковский слишком уже мистицизмует, то есть --

слишком часто обманываться не надобно: под этим туманом не таится свет

мысли. Хорошо временем затеряться в этой глуши беспредельной, но засесть в

ней и на чистую равнину не выходить напоказ -- подозрительно. Он так наладил

одну песню, что я, который обожаю мистицизм поэзии, начинаю уже уставать.

Стихи хороши, много счастливых выражений, но все один склад: везде

выглядывает ухо и звезда Лабзина8. Поэт должен выливать свою душу в

разнообразных сосудах. Жуковский более других должен остерегаться от

однообразия: он страх как легко привыкает.

11 октября 1819. <...> Я все это время купаюсь в пучине поэзии: читаю и

перечитываю лорда Байрона, разумеется, в бледных выписках французских. Что

за скала, из коей бьет море поэзии! Как Жуковский не черпает тут жизни, коей

стало бы на целое поколение поэтов. <...> Но как Жуковскому, знающему язык