Целая масса лиц бросилась на эстраду. Оказалось - совершенный вздор.

Достоевского под руку Григорович вывел из ротонды на эстраду, продолжая

махать над головою платком.

Председатель отчаянно звонил, повторяя, что заседание продолжается и

слово принадлежит Ивану Сергеевичу Аксакову. Зал понемногу успокаивается, но сам Аксаков страшно волнуется. Он вбегает на кафедру и кричит: "Господа, я

не хочу, да и не могу говорить после Достоевского. После Достоевского нельзя

говорить! Речь Достоевского - событие! Все разъяснено, все ясно. Нет более

славянофилов, нет более западников! Тургенев согласен со мною". Тургенев с

места что-то кричит, видимо, утвердительное. Аксаков сходит с кафедры.

Слышны крики: "Перерыв! перерыв!.." Председатель звонит и объявляет перерыв

на полчаса. Многие расходятся {11}. <...>

Я также был сильно взволнован речью Достоевского и всей обстановкой

ее. Многого я тогда не понял, и многое потом, при чтении речи, показалось мне

преувеличенным. Но слова Достоевского, а главное - та убедительность, с

которой речь его была произнесена, та вера в русское будущее, которая в ней

чувствовалась, глубоко запали мне в душу...

Е. П. ЛЕТКОВА-СУЛТАНОВА

Е. П. Леткова-Султанова (1856-1937) - писательница, переводчица,

общественная деятельница конца XIX - начала XX века. В 1881 году в "Русской

мысли" была напечатана ее первая оригинальная повесть "Ржавчина". Потом

рассказы ее появляются один за другим на страницах "Отечественных записок",

"Северного вестника", "Русской мысли", "Русского богатства", "Мира божия".

Основная тема творчества Летковой - изображение душевного состояния

интеллигенции в эпоху "бездорожья".

Е. П. Леткова была последовательницей революционного крыла

народничества, близкой к кругу Н. К. Михайловского и Глеба Успенского. После

Великой Октябрьской революции она - сотрудник Дома литераторов, Госиздата и

издательства "Всемирная литература". Ей принадлежат многочисленные

переводы с французского, итальянского и других языков. Была она знакома и

состояла в дружеской переписке с Гл. Успенским, Н. К. Михайловским, Л.

Андреевым, П. Д. Боборыкиным, Ф. Д. Батюшковым, А. Блоком, С. А.

Венгеровым, М. Г. Савиной, К. С. Станиславским, А. А. Шахматовым, А. И.

Южиным; оставила богатые наблюдениями не только лично биографического

характера, но и общественно-литературного значения воспоминания об И. С.

Тургеневе, А. П. Философовой, Гл. Успенском, Ф. М. Достоевском, П. Ф.

Якубовиче-Мелыдине и др.

Набрасывая воспоминания о Достоевском, Леткова переносится в те

времена, когда она была двадцатичетырехлетней девушкой, курсисткой

255

московских Высших женских курсов Герье: в ее воспоминаниях отражены

настроения передовой студенческой молодежи той поры. Свято чтя традиции

шестидесятников, молодежь эта, в дни открытия памятника Пушкину,

сопоставляя Тургенева с Достоевским, отдает свои симпатии Тургеневу.

Воспроизводя в своих мемуарах споры вокруг имени Достоевского в среде

революционно настроенной народнической молодежи, Леткова проверяет их

критерием времени. В творческом отношении она испытывала некоторое

тяготение к тематике и образной системе Достоевского. Это отмечал еще в 1899

году в своей рецензии на первые произведения Летковой Н. К. Михайловский

("Русское богатство", 1899, N 8, 11). В архиве Летковой среди черновых бумаг

сохранились наброски проспекта пьесы по мотивам повести Достоевского

"Маленький герой" (ИРЛИ, архив Е. П. Летковой-Султановой, ф. 230, N 52).

В книге, которую она задумала под названием "Дорогие тени (русский

писатель, народ и свобода)", Достоевский занимал место после Некрасова, перед

Л. Толстым. В сохранившемся плане очерка о Достоевском Леткова акцентирует

внимание на том, что вынес этот русский писатель за свое стремление дать

счастье родине, подчеркивая, что "ничто не могло сломить его могучее дарование; никто не мог убить его веры в родину и народ". Этот вывод перекликается с

заключительными словами воспоминаний, - о суде истории, который определил в

творчестве Достоевского временное и преходящее и то, что, пройдя "через бурю и

грозу, потрясшую мир, - <...> горит все ярче и ярче".

О Ф. М. ДОСТОЕВСКОМ

Из воспоминаний

Это было в зиму 1878-1879 года, у Я. П. Полонского и его жены

Жозефины Антоновны уже были тогда их знаменитые "пятницы" {1}, и Яков

Петрович как-то сказал мне ласково и внушительно:

- Вы непременно должны быть у нас в эту пятницу... Не пожалеете! На

этот раз будет особенно интересно...

-----

Жили тогда Полонские на углу Николаевской и Звенигородской, окнами

на Семеновский плац.

В прихожей меня поразило количество шуб, висевших на вешалке и

лежавших горой на сундуке, обилие галош и шапок, и рядом с этим полная

тишина, полное отсутствие человеческих голосов.

- А-а!.. Пожалуйте! - приветливым шепотом встретил меня Яков Петрович

на пороге первой комнаты. - Пожалуйте!..

Он по-дружески взял меня под локоть, провел через пустую залу с

накрытым чайным столом и пропустил во вторую комнату.

256

Здесь у среднего из трех окон стоял кто-то, а вокруг его сплошной стеной

столпились мужчины и нарядные женщины, старые и молодые, и молча слушали.

В первую минуту я могла только расслышать глухой, взволнованный голос:

- Холодно!.. Ужасно холодно было!! Это самое главное. Ведь с нас сняли

не только шинели, но и сюртуки... А мороз был двадцать градусов...

И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мной людьми, я увидела

сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый, запуганный взгляд и

сжатые, точно от зябкости, плечи.

"Да ведь это Достоевский!" - чуть не крикнула я и стала пробираться

поближе. Да! Достоевский!.. Но совсем не тот, которого я знала по портретам с

гимназической скамьи и о котором на Высших курсах Герье у нас велись такие

оживленные беседы. "Тот" представлялся мне большим, ярким, с -пламенным

взглядом, с дерзкими речами. А этот - съежившийся, кроткий и точно виноватый.

Я понимала, что передо мной Достоевский, и не верила, не верила, что это он; он -

не только великий писатель, но и великий страдалец, отбывший каторгу,

наградившую его на всю жизнь страшной болезнью.

Но когда я вслушалась в то, что он рассказывал, я почувствовала сразу,

что, конечно, это он, переживший ужасный день 22 декабря 1849 года {2}, когда

его с другими петрашевцами поставили на эшафот, на Семеновском плацу, для

расстрела.

Оказалось, что Яков Петрович Полонский сам подвел Достоевского к

окну, выходящему на плац, и спросил:

- Узнаете, Федор Михайлович?

Достоевский заволновался...

- Да!.. Да!.. Еще бы... Как не узнать?..

И он мало-помалу стал рассказывать про то утро, когда к нему, в каземат

крепости, кто-то пришел, велел переодеться в свое платье и повез... Куда? Он не

знал, как и не знали его товарищи... Все были так уверены, что смертный

приговор хотя и состоялся, но был отменен царем, что мысль о казни не

приходила в голову. Везли в закрытых каретах, с обледенелыми окнами,

неизвестно куда. И вдруг - плац, вот этот самый плац, под окном у которого

сейчас стоял Достоевский.

Я не слышала начала рассказа Федора Михайловича, но дальше не