Славу же Достоевскому сделала не каторга, не "Записки из Мертвого

дома", даже не романы его, по крайней мере не главным образом они, а "Дневник

писателя".

"Дневник писателя" сделал его имя известным всей России, сделал его

учителем и кумиром молодежи, да и не одной молодежи, а всех мучимых

вопросами, которые Гейне назвал проклятыми.

Вот как это можно объяснить и согласить с тем, что происходит ныне.

И ведь началась его слава недавно, именно два-три года тому назад, когда

стал он издавать "Дневник писателя". Каторга же и его прочие произведения

только усиливают ее, но не они ее причиной {13}.

Его значение учителя так еще ново, что он и сам его не вполне сознает, да

и вообще оно в сознание еще не вошло, а только входит, и дай бог ему здоровья и

веку. Продли, господи, его жизнь! Много может он сделать добра, установить

пошатнувшееся, расчистить и указать путь к правде. Главное, к нему сами идут, хотят его слушать, жаждут его слова, жаждут его, измученные, потерянные. А

тогда, хотя он и явился с каторги и читал из "Униженных и оскорбленных", люди

остались холодны.

Теперь к нему льнут. Стоит ему появиться, чтобы его окружили, чтоб все

глаза устремились на него и прошел бы шепот: "Достоевский! Достоевский!" А

тогда, бывало, сидит он у нас, а молодежь - много бывало у нас тогда студентов -

пляшет себе или поет и играет и никакого внимания не обращает на него. У нас

тогда, после выхода студентов из крепости {14}, часто танцевали. Его

племянница, Марья Михайловна {15}, хорошенькая девушка и отличная

музыкантша, интересовала тогда всех молодых гораздо более, нежели он.

Передала нам вчера, между прочим, Анна Григорьевна, что Федор

Михайлович объявил ей, что будет у нас играть на сцене и привезет к нам

Смирнову, писательницу, жену Сазонова и большую любительницу сцены. Мне

он этого еще не говорил. Но вот-то все сойдут с ума, и вот-то разыгрался наш

учитель. <...>

Среда, 12 ноября.

Анну Николаевну Энгельгардт вызвал в Петербург Стасюлевич в качестве

сотрудницы для новой своей газеты {16}. С самых первых дней появления Анны

Николаевны в Петербурге, когда она только что вышла за Энгельгардта и он

развозил свою молоденькую и умненькую жену по своим знакомым, все

211

привыкли видеть ее всегда в черном. Теперь на ней было тоже черное фуляровое

платье, но с желтыми цветами и парижским шиком.

А Достоевский ничего не заметил. Но он ведь и не тонок по этой части.

Помню, в какой восторг привела его тогда на представлении "Каменного гостя"

{17} Маша Бушен своим костюмом Лауры, который, сказать по правде,

приличием тоже не отличался, потому что был слишком короток. Я даже тогда

чуть не вскрикнула, увидав на сцене ее толстые ноги и толстые же обнаженные

руки, а он ничего не заметил и только всем восхищался. И не то чтобы

неприличное ему нравилось, как Шульцу, например, но он одно от другого просто

плохо различает. Он знает все изгибы души человеческой, предвидит судьбы

мира, а изящной красоты от пошлой не отличит. Оттого ему и не удаются

женские лица, разве одни только мещанские. Многие, со страхом подходя к нему, не видят, как много в нем мещанского, не пошлого, нет, пошл он никогда не

бывает, и пошлого в нем нет, но он мещанин. Да, мещанин. Не дворянин, не

семинарист, не купец, не человек случайный, вроде художника или ученого, а

именно мещанин. И вот этот мещанин - глубочайший мыслитель и гениальный

писатель.

Теперь он часто бывает в аристократических домах и даже в

великокняжеских и, конечно, держит себя везде с достоинством, а все же в нем

проглядывает мещанство. Оно проглядывает в некоторых чертах, заметных в

интимной беседе, а больше всего в его произведениях. И знакомство с большим

светом все-таки не научит его рисовать аристократические типы и сцены, и

дальше генеральши Ставрегиной в "Бесах" он, верно, в этом отношении не

пойдет, равно как для изображения большого капитала огромной цифрой всегда

будет для него шесть тысяч рублей.

Вот что я о нем написала, а ну как он скажет: "Покажите-ка мне ваш

дневник". Вчера и то обмолвилась, что пишу его, и он очень одобрил, и что пишу

про него также.

Анна Николаевна нравится ему давно. Он даже говорил мне, что глаза ее

как-то одно время его преследовали, лет восемь тому назад. Встретившись с нею

у нас, он отвел меня в сторону и спросил, указывая на нее; "Кто эта дама?" - "Да

Энгельгардт, говорю, и ведь вы же ее знаете". - "Да, да, знаю, - отвечает. - И

знаете, что я вам скажу, она должна быть необыкновенно хорошая мать и жена.

Есть у нее дети?" - "Есть". - "А муж где?" - "Сослан, или, вернее, выслан". Он в

тот же вечер возобновил с нею знакомство и был у нее, чем она не мало

гордилась, к великой зависти Трубниковой и компании {18}. Потом в Москве, в

Пушкинские дни, он то и дело заходил к ней {19} и вчера, увидав ее, говорит: "А

ведь я предчувствовал, что встречу вас здесь. Объясните мне, как это могло быть.

Иду сюда и думаю: увижу Анну Николаевну. А ведь я даже не знал, что вы

вернулись из Парижа..."

Даже посмеются над проницательностью Достоевского за то, что он в

Анне Николаевне углядел необыкновенно хорошую мать и жену. Она

действительно нежная мать и была заботливая, даже слишком... Что же касается

мужа, то он сам виноват в охлаждении. Да и наконец не могла она последовать за

ним в деревню, когда надо было жить в городе для воспитания детей и, кроме

212

того, для заработка. Сношений с ним она никогда не прерывала и даже из своих

скудных средств постоянно посылала ему туда лакомства, закуски, вино, а сама

жила очень скромно.

А во-вторых, если бы Федор Михайлович и ошибся в ней, то я,

вглядываясь в него, думаю, что это с ним может всегда случиться. Он постиг

высшую правду, как очень метко выразилась его жена. Он знает душу

человеческую вообще, но насчет Ивана и Петра, при своей нервности и

впечатлительности, он всегда может ошибаться. Мало того, один и тот же человек

может показаться ему сегодня таким, а завтра иным.

В этом отношении даже такой рассеянный и не от мира сего человек, как

Полонский, смотрит трезвее.

Достоевский может вдруг заметить в вас какую-нибудь черту и верно

определить ее место в душе вашей, но общее явление, обстановка, при которой вы

являетесь перед ним, могут произвести на него неверное впечатление.

Впечатлительность его и незнание света - не людей, а именно того, что зовется

светом, - имеют в этом отношении большое значение. Полонский лучше его знает

свет, и потому, несмотря на его характер, его труднее обмануть.

Полонский был также в числе гостей, и были Трубникова и Мордвинова.

Боюсь, не разочаровал ли в этот вечер Достоевский Трубникову, в качестве

дочери декабриста наследственную поклонницу Запада и Французской

революции. Очень уж он мрачными красками рисовал их и будущее Европы.

Не могу не отметить с удовольствием, что с некоторого времени, с

прошлого года уже, кажется, Достоевский заметно изменился к лучшему. Уж он

теперь очень, очень редко набрасывается на кого-нибудь, не сидит насупившись и

не шепчется с соседом, как бывало. А у бедного был опять припадок шесть дней

тому назад, и он еще чувствовал его последствия, туман в голове и тоску в сердце, угрызения совести, как он выражается, как и написал в последней части

"Карамазовых". Но, слава богу, припадки бывают у него теперь реже, раза три в