— Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — ответил Гарус.

— Несколько дней назад мы задержали одного из этих загадочных лесных братьев, — продолжал полицейский. — Они оказались буби, желающими обесценить подарок, сделанный нам Испанией. Эти люди признались, что во главе банды стоит некий Симон... — он выдержал эффектную паузу, наблюдая за реакцией управляющего, — и что этот Симон работает на вашей плантации.

Гарус сложил руки за спиной и принялся задумчиво расхаживать по комнате. Только что он потерял сразу двух лучших работников. Теперь на плантации осталось лишь трое испанцев: Грегорио, Килиан и он сам. Хосе, Симон, Валдо и Нельсон составляли команду энергичных и опытных людей, и ему совершенно не хотелось, чтобы Симон оказался замешан в преступных действиях, вредящих интересам Испании. В других обстоятельствах он бы сам сдал его в полицию при малейших подозрениях, но сейчас не мог позволить себе роскошь потерять ещё одного служащего. Он не видел другого выхода, как солгать, но при этом должен был тщательно подбирать слова, поскольку сейчас, как никогда прежде, зависел от благоволения новых властей.

— Послушайте, Максимиано. — Он посмотрел гостю прямо в глаза. — Даю вам слово кабальеро, что всегда был против насилия и, тем более, против тех, кто пытается вредить Испании. Вот только боюсь, вы напрасно теряете здесь время. С Симоном, о котором вы говорите, случилось несчастье, и он до сих пор не оправился. Два месяца назад он упал с крыши сушильни и сломал обе ноги. Тем не менее, если я узнаю что-либо, способное пролить свет на это дело, то немедленно свяжусь с вами.

Он невозмутимо закончил свою речь, очень надеясь, что его слова хоть сколько-то убедили полицейского. Гарус знал, на что способны новые начальнички, неудержимые в своей наглости, вроде этого Максимиано, возомнившие себя властителями над всем миром, в том числе и над белыми вроде него. С такими людьми нужно держаться предельно вежливо, но при этом твердо и уверенно.

Максимиано кивнул, поднялся и направился к двери.

— Пока все, — сказал он, и не попрощавшись.

Гарус с облегчением вздохнул, выждал достаточное время, чтобы полицейский успел убраться подальше, и отправился на поиски Симона, незамедлительно сообщить ему о визите начальника полиции.

Парню теперь ничего не оставалось, как притворяться хромым, во всяком случае — когда поблизости окажутся люди в полицейской форме. Совершенно ни к чему было настраивать против себя такого Максимиано.

— О здешних испанцах даже речь не идёт! Никто даже не предполагает, что мы можем стать частью будущей нации! Но у всех остальных в этом деле своя роль: буби-сепаратисты, буби-националисты, буби-неонационалисты, националисты-унитарии, радикальные и умеренные борцы за независимость.

— Ты забываешь о нигерийцах, Килиан, — добавил Мануэль, складывая газету «Эбано» и принимаясь листать «Эй-Би-Си». — Из-за гражданской войны между мусульманами-хауса и католиками-ибос они не хотят возвращаться домой; более того, с каждым днём их наезжает все больше. Неудивительно, что Нельсон и Экон так радуются, что сюда приехали их братья, но, к сожалению, с каждым днём здесь все меньше работы.

Килиан одним глотком допил свой джин и подозвал официанта, чтобы тот принёс ещё.

— Возможно, окончательного разделения так никогда и не будет... Если им действительно так нужна независимость — зачем они тогда строят телевизионную вышку на вершине пика Санта-Исабель?

— Они пошли против воли лесных духов... — вмешался Симон, гневно сверкнув глазами. Он сидел, развалившись в удобном кресле и наслаждаясь победным чувством, что может выпить стаканчик джина в баре для белых. — Да и само это загадочное телевидение... — Он посмотрел в сторону аппарата, стоявшего в зале на почётном месте. — Кстати, помните самую первую программу, которую мы смотрели в этом зале три месяца назад? О том, что Испания якобы — мать всех народов, и тому подобное?

В его голосе снова зазвучала ирония.

— А ещё у меня все не идут из головы слова шефа, — он гордо выпрямился, насколько это возможно в мягком кресле, и процедил, почти не разжимая губ, подражая нудному голосу Гаруса: — «Вы же знаете, что испанцы никогда не были колонизаторами. Они были вашими благодетелями, они несли цивилизацию в ваши деревни, вы же сами видите, как все изменилось к лучшему...»

Килиан и Мануэль невольно улыбнулись, глядя, как Симон притворно хромает.

— И в результате, — раздраженно продолжал он, — белые говорят о нашей независимости таким тоном, словно ваша страна всегда была нашей благодетельницей, чьей единственной миссией было нести нам культуру и цивилизацию. Мне это не нравится, совсем не нравится. Насколько мне известно, мой народ уже и так слишком долго верил вашим обещаниям.

— Но вы ведь и не были особо цивилизованными? — пошутил доктор, взглянув на него поверх очков и вновь погружаясь в чтение. — А теперь у вас большинством голосов даже конституцию отменили.

— Не на острове, — перебил его Симон. — Проголосовали «за», но с очень небольшим перевесом голосов.

— Да какая разница! — бросил Килиан. — Дело все равно движется все к тому же финалу; пока что теленовости выходят на трёх языках: на фанг, буби и на испанском, чтобы задействовать все три партии. Но на самом деле все это делается на деньги, которые продолжает вкладывать Испания. Сдаётся мне, она специально финансирует все эти митинги и демонстрации, чтобы вы воочию увидели, насколько опасно для вас самоопределение.

Он угрожающе качнул стаканом.

Но как такое возможно, если уже ясно, что это вопрос нескольких недель? Как можно за столь короткий срок перейти от зависимости к полной независимости? Вот так взять и все порешить? Если мы все уедем — кто будет вас лечить, обучать, защищать?
Симон хотел было что-то сказать, но Килиан остановил его жестом руки.

— Боюсь, что власть в этой стране оказалась в руках народа, который едва умеет читать и писать, хоть сейчас они и научились разъезжать в роскошных авто и произносить пламенные речи. Но этого недостаточно, чтобы править страной.

Килиан уставился на Хосе, не отводившего глаз от телевизора. Хосе все ещё чувствовал себя несколько скованно в барах для белых, и поэтому старался говорить как можно меньше. К тому же, телевидение его очаровало, особенно, когда передавали футбол.

— Почему ты молчишь, Озе? — спросил Килиан.

Хосе откашлялся, сложил руки на коленях и произнёс:

— С помощью духов я намерен продолжать заниматься своим делом и держаться как можно дальше от безумной политики. Хотя я понимаю, что отныне должен ходить с опаской, — он кивнул в сторону телевизора. — Грядут тяжелые времена, и особенно для буби. Масиас — фанг.

На экране красовалось изображение худощавого мужчины безукоризненной наружности, в костюме и галстуке, страстно вещавшего в микрофон. У него были широко расставленные глаза с прищуром, толстые губы и широкие ноздри.

Все четверо хранили молчание, слушая речь вице-президента автономного правительства, бывшего колониального чиновника, сына знаменитого колдуна из Рио-Муни, начавшего свою политическую карьеру с поста мэра своего родного города, расположенного в континентальной части страны.

Он обещал установить размер минимальной заработной платы, пенсии и стипендии, кредиты рыболовам и плантаторам, льготы для чиновников, и все повторял, что его девиз — единство, мир и процветание. Речь он закончил фразой: «Масиас обещал — Масиас сделал».

— У него есть сила, харизма и дар убеждения, — заметил Мануэль, — но, честно говоря, мне он кажется странным, даже неадекватным. Порой он говорит об Испании так, словно она — его лучшая подруга, а порой выступает против любой испанской инициативы. Месяц назад он выступал на батском радио с требованием не голосовать в пользу конституции, а сейчас, как сам видишь, возглавил кампанию в поддержку.

Потянулись долгие минуты молчания. Килиан огляделся. За исключением компании из восьми-десяти белых, попивавших джин с тоником в нескольких шагах от них, большинство посетителей составляли туземцы. Килиан посмотрел в сторону белых. Они сидели за круглым столом; возле их ног стояли металлические кейсы и объемистые кожаные саквояжи. Одеты они были в расклешенные брюки и рубашки с короткими рукавами.

Один из них, молодой человек лет двадцати с небольшим, с круглым лицом, маленькой бородкой и живыми глазами, взглянул на Килиана и поднял бокал в знак приветствия. Килиан ответил тем же. Видимо, он приехал совсем недавно, поскольку, в отличие от его загорелых товарищей, кожа его была совсем бледной, а сам он, потягивая джин, не уставал озираться. Его лицо выражало удивление, страх и любопытство. Определённо, он производил впечатление человека, только что приземлившегося в аэропорту Фернандо-По.

«Что он тут забыл в такое время?» — подумал Килиан. Затем вздохнул, сделал глоток и повернулся к Хосе и Симону.

— Ты уже знаешь, за кого будешь голосовать на следующей неделе? — спросил он.

— Да, конечно, — шёпотом ответил Симон, подавшись вперёд. — И уверяю тебя, я не намерен отдавать мой голос петуху!

Хосе улыбнулся при виде растерянности Килиана.

— Лозунг Масиаса: «Все — за петуха!», — пояснил он, также переходя на шёпот. — И я тоже не собираюсь за него голосовать.

Мануэль сложил газету и раздраженно бросил ее на стол.

— Зато другие собираются, — сказал он. — Остальные кандидаты внушают ещё меньше доверия. Нынешний президент автономного правительства, Бонифасио Ондо, проводит кампанию в пользу метрополии. Об Атанасио Ндонго вообще никто слыхом не слыхивал. А Союз буби, возглавляемый Эдмундо Босио, может рассчитывать лишь на поддержку острова. Да, здесь все понятно: Масиас действует наиболее умело, подавая себя как преданного и убежденного защитника своих братьев-гвинейцев и их интересов. Именно эту тактику ему очень мудро посоветовал этот его адвокат Гарсиа Тревихано. Он станет президентом, точно вам говорю. И октябрь 1968 года войдёт в историю.