Все четверо долго молчали.

Наконец, Симон решился нарушить тишину.

— Масса Килиан, ты не будешь сердиться, если я кое-что скажу? — спросил он. — Порой мне кажется, что ты против нашей свободы.

Килиан задумался над словами Симона и над тем, что ему ответить.

— Я не говорил, что не хочу для вас независимости, Симон. Я лишь сказал, что не хочу уезжать.

Внезапно он почувствовал глубочайшее облегчение. Наконец-то он смог высказать вслух то, что чувствовал.

Их разговор оборвался от грохота падающих стульев. Бросив взгляд в сторону группы белых, они тут же поняли, что происходит. Возле барной стойки стоял молодой человек с настороженным взглядом, держа в одной руке бокал, а другой подавая знаки товарищам, чтобы те не двигались. Молодой человек за что-то извинялся перед грозно нависшим над ним чернокожим мужчиной.

— Я же сказал: извините, пожалуйста, — повторял молодой человек.

— Уж своим-то белым дружкам ты не дымишь сигаретой в лицо, — пьяно ответил тот. — Или тебе не нравится, что мы теперь можем ходить в ваши бары?

— Что мне не нравится — так это то, что вы не умеете себя вести, — ответил молодой человек, не теряя спокойствия. Затем направился к своему столику и уселся на место, кивнув друзьям, чтобы они тоже садились.

Чернокожий у барной стойки заплатил за еду и выпивку и направился к выходу, но перед тем взмахнул рукой, обводя ею все помещение, словно хотел охватить все столики, за которыми сидели белые, в том числе и столик Килиана.

— Мы не оставим в живых никого из вас, — сказал он. — Мы перережем вам глотки. Всем.

В воздухе повисло тягостное молчание.

— Вот видишь, Килиан, — прошептал Мануэль. — Хулия тоже не желает ничего слушать, но в конце концов нам придётся уносить отсюда ноги. Всем. — Мануэль бросил на него непреклонный взгляд. — В том числе и тебе.

— Вы уверены, что это и правда необходимо? — спросила Хулия с полными слез глазами. — Папа... мама... Нас ведь пока ещё не выгоняют?

Хенероса поправила волосы перед зеркалом в резной раме, висевшим на стене в столовой, рядом со слоновым бивнем. Зеркало отразило совсем иную женщину, чем та, какой она была десятки лет назад, когда они с Эмилио открыли факторию и поселились на верхнем этаже. Она вспомнила, как проливала слезы, оставляя единственную дочь дедушке с бабушкой, пока они не смогут достаточно обустроиться; вспомнила обо всех минутах счастья, что пережили они все трое в Санта-Исабель. Много лет пролетело с тех пор, ее тёмные волосы потускнели, а возле глаз залегли глубокие морщинки.
Она вздохнула.

— Сейчас, по крайней мере, мы можем хоть что-то забрать — немного, но все же больше, чем если будем дожидаться, когда нас отсюда вышвырнут... — сказала она.

— Но, — возразила Хулия, — если уже ясно, что это случится, почему ты продаёшь факторию этому португальцу?

— Жоао это знает так же, как и я.

Эмилио привёл в порядок лежавшие на столе бумаги, среди которых было несколько экземпляров «Эй-Би-Си» за 1968 год, с большими фотографиями последних событий в Гвинее на первой странице. Затем поднялся из-за стола и, ссутулившись, медленно направился к окну.

— Никто не обязывает его вести бизнес, — сказал он. — Во всяком случае, он смелый человек. Ах, если бы у нас хватило смелости не признать республику, как это сделала Португалия!

Он посмотрел на часы и нетерпеливо глянул в окно. Ему хотелось, чтобы Жоао пришёл как можно скорее, чтобы побыстрее покончить с этим неприятным делом. Когда любовь закончилась, думал он, лучше уж порвать сразу. Примерно то же самое произошло у него с Гвинеей.

— А кроме того, у него здесь куча детей от туземки, — добавил он, слегка откашлявшись. — Достаточно веская причина, чтобы здесь оставаться.

Это отцовское замечание напомнило Хулии о Килиане. Если бы он слышал ужасные пророчества ее отца и мужа, решился бы он тоже уехать? Бросил бы сына Бисилы на произвол судьбы? Ведь совершенно очевидно, как обожает Килиан этого малыша! Нет, он не сможет его бросить.

— Почему ты не веришь новому президенту? — Хулия повисла у отца на руке. — Потому что его не поддерживают в Испании? С двенадцатого октября...

— Не напоминай мне об этой дате! — Эмилио сжал руку дочери. — Эти безбашенные юнцы превратили город в настоящий ад... Это уже начало конца... Они побили все стекла в домах и магазинах и сбросили с постамента статую генерала Барреры на глазах у Фраги Ирибарне... Странная манера благодарить за передачу полномочий!

— Но это же был первый день свободы, папа, — возразила она. — А Масиас с тех пор не устаёт воздавать хвалы Испании. Он обещал следовать политике генералиссимуса последних тридцати лет и поощрять испанских предпринимателей, которые продолжают вкладывать средства в Гвинею...

— Вот дала бы я этому петушку... — с горькой и бессильной яростью бросила Хенероса. — Сейчас он — само упоение, но посмотрим, что он запоет, когда ему перестанут давать деньги... Посмотрим, как он тогда исполнит свои предвыборные обещания.

Эмилио засопел, вырвал у дочери руку и направился в гостиную, бормоча себе под нос какие-то ругательства.

— Я старый матёрый волк, Хулия, — сказал он. — Мы все делаем правильно. Если подпишем бумаги сегодня, у нас ещё будет время собрать вещи и переправить их в Испанию. А потом... — он озабоченно посмотрел в небо, — Бог знает, что нас ждёт.

Хулия закусила губу, стараясь сдержать ярость, вызванную бесповоротным решением отца. Она посмотрела на часы: ей уже пора было поторапливаться. Дома Мануэль сидел с детьми, чтобы она могла навестить родителей и попытаться отговорить их отдавать в чужие руки плоды трудов всей жизни. Она чувствовала, что не может присутствовать при этом. Ее душа отчаянно не хотела покидать то, что она всегда считала своим домом.

Внезапно ее охватил приступ раскаяния. Ведь если Эмилио и Мануэль правы, оставаясь здесь, она подвергает своих детей большой опасности. А потому она должна оставить своё упрямство и подумать о них... Если с ними что-то случится, она никогда себе этого не простит. Лучше заранее перестраховаться, чем потом случится непоправимое. Она решила пересмотреть свою позицию относительно возможного отъезда из города, но в то же время, не хотела присутствовать при подписании договора о продаже дома.

— К сожалению, я не могу больше ждать, — сказала она. — Мне нужно забрать детей. В любом случае, не думаю, что смогу убедить вас переменить своё мнение.

Она взяла сумочку и ключи от машины. Затем попрощалась с матерью, дивясь, как та умеет казаться спокойной, хотя в душе изнывает от безутешной боли.

— Я тебя провожу, — сказал Эмилио. — А заодно посмотрю, не идёт ли этот святой человек.

Внизу открылась дверь, и вошёл Димас.

— Дон Эмилио, друг мой! — воскликнул он. — Мне сказали, будто бы вы продаёте лавку какому-то португальцу?

— В конце концов мне пришлось это сделать, — вздохнул Эмилио. — Мы уезжаем.

— А вам не кажется, что все эти слухи преувеличены? — спросил Димас.

— Думаю, об этом тебе лучше спросить у своего брата. Кажется, его снова повысили?

Морщины на щеках Димаса разгладились в гордой улыбке.

— Да, сеньор. Его назначили помощником вице-председателя Верховного суда.

Хулия удивленно всплеснула руками. Она слышала, что новый президент Масиас включил в члены правительства представителей различных племён и партий, в том числе и проигравших кандидатов, в качестве награды за поддержку, которую все ему оказывали, увидев, как неотвратимо он идёт к победе, и члены Совета министров приняли его со всей сердечностью. Но должность, на которую назначили Густаво, была действительно весьма важной.

— Надеюсь, он продержится там долго, — уничижительным тоном заметил Эмилио.

— Папа... — перебила Хулия, зная, как легко ее отец ввязывается в споры.

— А почему бы ему там и не продержаться? — спросил Димас.

Эмилио покачал головой.

— Не строй иллюзий, Димас. У меня тоже было все, а теперь я вынужден все это бросить. Дай Бог, чтобы я ошибся, и тебе не придется возвращаться в свою деревню... Как, кстати, она называется? Ах да, Урека...

Кто-то окликнул его по имени, и он обернулся.

— А, ты уже здесь, Жоао? Наконец-то! — Он поцеловал дочь в щеку. — Прекрасно, вот как раз и покончим с этим.

— Брось, Хосе, — Гарус потёр усталые глаза.

Семеро главных служащих Сампаки собрались за столом, чтобы немного отдохнуть.

— Масиас заявил, — продолжил он, — что выполет всех белых как сорную траву.

Килиан перечитал последние строки письма, только что полученного от матери — ее очень встревожили последние новости из Гвинеи, которые она узнала от соседей, работавших на других плантациях.

«Почему ты не возвращаешься? — писала она. — Что тебя там держит? Не могу понять, почему ты так упрямо держишься за эту страну в подобных обстоятельствах? Я уже не знаю, что правда, а что ложь. Одни говорят, что испанцы спят с пистолетами под подушкой; другие утверждают, будто пока ещё не все так страшно... Если все дело в деньгах, то не волнуйся, тебе необязательно так рисковать ради них. Твой отец гордился тем, что ты работаешь на благо Каса-Рабальтуэ, твоего единственного дома, который, похоже, перестал быть для тебя таковым. Гвинея отняла у меня любимого Антона; и мне бы не хотелось, чтобы она забрала ещё и сына... Нам пора воссоединиться. Мы уже и так отдали и получили от Фернандо-По все, что могли.

Твоя любящая мать».

Он бросил письмо на стол. Потом вспомнил, с каким нетерпением читал ее первые письма, когда впервые оказался в этом месте шестнадцать лет назад, был совсем молод и полон желания повидать мир, и в то же время, очень скучал по родному дому. Теперь же, когда он читал эти строки матери, где рассказывалось о мечтах Хакобо и переменах в Пасолобино, они вдруг показались ему далёкими и чужими — настолько чужими, словно письмо писал совершенно посторонний человек.