Ещё несколько лет она будет смутно помнить плавание на корабле до Баты. Потрясающая память ее матери Хенеросы сохранила малейшие детали корабля особого подразделения морской пехоты, увозившего на родину последние отряды жандармерии, группу священников Фернандо-По и последнего члена научной экспедиции, которая несколько лет назад обнаружила в Гвинее и переправила в зоопарк Барселоны гориллу-альбиноса по кличке Снежок; а также нескольких владельцев и управляющих плантаций, обезьян, попугаев и прочие диковины, которые команда и пассажиров везли в подарок своим родным; последний испанский флаг, остававшийся на этой земле; и три поколения ее собственной семьи.

Корабль назывался «Арагон». Эмилио, Хенеросе и Хулии это казалось печальной иронией судьбы: корабль, увозивший их все дальше от прошлого, носил название региона, к которому принадлежал Пасолобино — место, где они родились.

— Видите? Я же говорил! — Стоя на набережной, Симон указывал в сторону моря. — Вон наши мешки. Ни один не погрузили. Они погубят весь урожай, если уже не погубили.

Гарус не мог поверить своим глазам. На маленьком бетонном причале порта Санта-Исабель громоздились сотни тростниковых мешков с печатью Сампаки, набитых до отказа.

— Они с ума сошли! — безнадёжно воскликнул Килиан. — Это же стоит целое состояние!

— Вот так они заботятся о наших богатствах, за которые мы сражались долгие годы! — Гарус почувствовал, как в груди закипает ярость. — Урожай целого года работы гниет по милости некомпетентного правительства! — он посмотрел на двух полицейских, выходящих из здания гауптвахты, и решил спуститься по тропе лихорадки. — Сейчас я сам этим займусь. Если не поможет, дойду до самого президента!

Килиан удержал его за плечо.

— Стойте! — прошептал он. — Вряд ли это разумно.

— Думаешь, я испугаюсь этих двоих? — Гарус резко вырвался.

— Если устроите скандал, то дадите им отличный повод арестовать вас, — объяснил Килиан. — Нужно вернуться на плантацию. Когда все немного утрясется, тогда и решим, что с этим делать и с кем поговорить.

В эту минуту наверху остановилась машина, и несколько человек стали спускаться с холма. Узнав одного из них, Гарус бросился к нему.

— Максимиано, дружище! — воскликнул он. — Какая встреча! Как же я рад вас видеть! Я только что узнал, что урожай с моей плантации так и не погрузили на судно. Буду весьма признателен, если вы объясните причины подобного безобразия.

— По-вашему, я обязан давать объяснения? — огрызнулся тот.

— Вы или кто другой, но я не могу позволить выбросить за борт мое достояние.

Максимиано медленно облизал губы.

— Так значит, вы ставите под сомнение действия нашего президента? — спросил он.

— То есть как это? — растерялся Гарус.

Но в ледяном взгляде прищуренных глаз начальника полиции мелькнуло нечто, заставившее Гаруса понять, что лучше сменить тактику.

— Разумеется, нет, — поспешно ответил он. — Ничего подобного. Прошу прощения... — Он махнул рукой своим спутникам. — Всего хорошего, — откланялся он. — Килиан, Симон, пойдёмте...

Они уже направлялись к машине, когда их окликнул чей-то голос.

— Эй, Симон! Сдаётся мне, что-то слишком быстро ты излечился от своей хромоты.

Симон поспешно забрался в машину. Гарус обернулся, встретившись взглядом с Максимиано, который многозначительно погрозил им пальцем.

Забравшись в машину, Гарус утонул в мягком сиденье, пробормотав себе под нос какое-то ругательство. Килиану стало ясно, что управляющий разозлен и унижен, и ему не осталось ничего другого, как наступить на глотку своей гордости и как можно скорее убраться с того места, где осталось гнить его какао.

Что же ждёт их завтра? — думал он.

Работы по уходу за посадками продвигались с большим трудом. Мало кто шёл на эту работу. Трудовой договор с нигерийцами был расторгнут, но даже не это стало главной проблемой, поскольку сами брасерос никуда не делись. Они уныло болтались по округе, не зная, чем заняться и куда деваться. А главное, все они были охвачены глубоким разочарованием, вызванным словами и делами высоких властей.

В душе Килиан ещё наивно верил, что однажды весёлый голос объявит, что отношения между обеими странами улучшаются, и несмотря на то, что новое гвинейское правительство независимо, повседневная жизнь и работа понемногу приходят в норму.
Но увы: реальность оказалась совершенно иной. Главным чувством, охватившим страну, было чувство отверженности. Скудные средства массовой информации, такие как «Радио Санта-Исабель», «Мадридское радио» и газета «Эбано», рассказывали небылицы, перепевая на все лады первые строки оптимистичного гимна только что обретённой независимости: «Мы вступили на тропу нашего безмерного счастья», что приводило лишь ко всеобщему разочарованию и угрозам в адрес белых.

Ожидаемая помощь так и не прибыла, денег не было, новой полиции никак не удавалось навести порядок; население не заметило никаких изменений в своей нищей жизни, и исполнять предвыборные обещания тоже, очевидно, никто не собирался. Главная трудность заключалась в том, что слова Масиаса по-прежнему звучали в головах людей, не желавших уезжать.

«Кончилось рабство, — повторял он, — никто теперь не будет работать на белых, и ни один негр не станет бояться белого...» «Мы не бедняки, Гвинея богата, у нас целая сокровищница нефти...» «Мы бросим в тюрьму любого белого, кто посмеет поднять голос против правительства...»

Они возвращались на плантацию по грязным улицам, заваленным грудами мусора и залитым кровью, поеживаясь под недоверчивыми взглядами прохожих.

Гарус попросил Симона поторопиться.

— Даже не знаю, Килиан, — задумчиво прошептал он. — Возможно, мы и впрямь слишком рискуем. Даже телевизионщики уже уехали...

Симон резко затормозил.

По дороге шла миниатюрная женщина со связкой громоздких тюков на голове. Повернувшись к Килиану, Симон уставился на него умоляющим взглядом, чтобы тот попросил Гаруса ее подвезти.

Килиан выскочил из машины.

— Оба... — воскликнул он. — Что ты делаешь здесь одна?

— Я собираюсь жить с Нельсоном. На фактории больше нет работы, масса. Я надеюсь, большой масса не будет возражать...

— Садись в машину, мы тебя довезем.

Оба и Килиан забрались в машину. Она крайне удивилась, узнав сидящего рядом с водителем Гаруса, но тот даже не обернулся в ее сторону и не раскрыл рта. Казалось, ему было совершенно все равно, будет девушка жить с Нельсоном или не будет, хотя...
Минутная слабость покинула его, и он выпрямился. Если женщины смогут удержать здесь таких людей, как Килиан и Нельсон, то почему бы и нет? Эта причина ничем не хуже, чем любая другая. К тому же, в бараках Сампаки есть свободные комнаты.

С приходом лета напряжение стало спадать, и все вокруг, казалось, немного успокоились. В октябре 1969 года был подписан целый ряд новых двусторонних соглашений, и Испания выделила Гвинее миллионный кредит. Пользуясь случаем, несколько колонизаторов вернулись в свои поместья, и Гарус после нескольких встреч с ними переменил тактику и решил взять ситуацию в свои руки и отправиться на гала-ужин в казино.

По настоянию управляющего, которому была необходима поддержка в столь ответственном деле, как налаживание отношений с высокими чинами и государственными властями, Килиану и Грегорио не осталось ничего другого, как сопровождать его на ужин. Килиан согласился очень неохотно. Он ничего не сказал, однако сделал все, чтобы затянуть отправление как можно дольше. Велел Валдо приготовить несколько дюжин яиц и несколько бутылок коньяка, чтобы не возникло проблем с постовыми на дорогах.
Он уже давно не выходил в общество, и теперь, впервые за долгое время, надел тёмный выходной костюм и галстук-бабочку, которую одолжил ему лично Гарус.

Войдя в казино, Килиан увидел, что со времён первого его визита в главном зале изменились две вещи. Первое: большинство присутствующих были туземцами, а белых посетителей можно было пересчитать по пальцам. И второе: среди посетителей было значительно больше людей в военной форме, чем в смокингах.

Все остальное — сопровождающая неспешные беседы музыка, которую играл оркестр под названием «Этофили», бесчисленные вышколенные официанты — было по-прежнему на высшем уровне.

Гарус вместе с Грегорио и Килианом с подчёркнутой любезностью поприветствовал нескольких посетителей, особенно тех, кого им представили как руководителя службы безопасности (сурового вида человека с твёрдым взглядом) и министра обороны (серьёзного и задумчивого типа в форме полковника). Килиан пожал им руки, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Ни один из этих людей, в чьих руках находились жизнь и будущее страны, даже не улыбнулся.

Со стороны двери, ведущей на открытую террасу, где находилась танцплощадка, послышался смех. Гарус посмотрел в ту сторону и с облегчением улыбнулся при виде группы европейцев, наслаждающихся приятным вечером. Все трое решительно направились к ним. Килиану показалось, что где-то он этих людей уже видел, вот только не мог вспомнить, где именно.

Гарус поздоровался, обменявшись несколькими фразами с двумя из них, и вместе с ними направился в малую гостиную.

— Привет, — послышался рядом чей-то голос. — Если ты пришёл вместе с Гарусом — полагаю, ты один из его служащих. — Он протянул руку. — Я Мигель, — представился он. — Работаю на телевидении. Мы все там работаем, — указал он на остальных. — Одни — в программе новостей, другие — в студиях.

Килиан посмотрел на молодого человека с живыми глазами и маленькой бородкой, и ему вспомнилась сцена перед выборами, когда какой-то пьяный обвинял Мигеля в том, что тот дымит ему сигаретой в лицо.

— Я Килиан, и действительно работаю в Сампаке. А я думал, что все телевизионщики уже уехали.