Краем глаза он заметил, что Грегорио завёл разговор с парой девушек из группы. По его поведению Килиан понял, что тот, очевидно, старается произвести на них впечатление рассказами о своих колониальных подвигах.

— После мартовского нападения на здание правительства пришлось уносить отсюда ноги, но потом нас вернули, — объяснил Мигель. — И вот мы опять здесь... пока...

— А как обстоят дела в Испании? — спросил Килиан. — Там вообще знают, что происходит в Гвинее?

— Ты не поверишь, если я тебе скажу, что, за исключением родных и друзей, никто в Испании даже понятия не имеет, что у них были соотечественники-негры в африканских провинциях. Процесс перехода к независимости подаётся в испанской прессе сильно приукрашенным, и то и дело создаются хвалы Испании. Но уверяю тебя, сейчас на улицах об этом ни слова не услышишь.

— Да уж... — Килиан, в общем, представлял себе что-то в этом роде, но тем не менее, слова Мигеля его совершенно обескуражили. — Кстати, откуда ты знаешь Гаруса?

— И Гаруса, и почти всех остальных дельцов. После введения новой валюты они прямо-таки с ума сходят от радости, когда мы принимаем вклады в гвинейских песетах. Мы их тратим, а они живут спокойно. Они боятся, что эта валюта вот-вот обесценится. Так что, друг мой, если у тебя есть деньги...

С каждой секундой Килиану все больше нравился этот молодой человек. Нравился своей живой натурой, улыбчивостью, от которой у Килиана возникло радостное чувство, что они быстро подружатся. Ведь он уже целую вечность не разговаривал ни с кем, кто не имел бы отношения к Сампаке.

— Спасибо за предупреждение, — ответил он, — но мое жалованье переводят в испанский банк. Себе я оставляю лишь немного: на текущие расходы. — Он закурил сигарету. — А чем ты здесь занят?

— Я отвечаю за техническое обслуживание станции. Наверху, на пике. А в свободное время хожу в казино играть в теннис. Видишь вон того типа? — он указал на очень высокого, крепкого мужчину, стоявшего неподалёку. — Это консул Камеруна. Он всегда меня ищет, чтобы поиграть со мной в теннис. — Он рассмеялся. — Наверное, потому, что всегда выигрывает. Ну, а ты? Ты давно здесь живёшь? Я-то здесь недавно, но ты, должно быть, знаешь Фернандо-По как свои пять пальцев, верно?

Килиан печально улыбнулся.

Да, он как никто другой знал этот остров и его жителей, но Мигель знал, что ему пришлось пережить; знал и о его ужасной тревоге за будущее. Так что в его словах совсем не было зависти.

Они ещё долго рассказывали друг другу о своей жизни и обсуждали политическую ситуацию. Килиан понимал Мигеля: на улицах тот не чувствовал себя в безопасности, и потому предпочитал как можно больше времени проводить на работе, а отдыхать в казино.

— Я живу не один, — объяснил Килиан. — Со мной жена и дети.

Все его близкие уже давно смирились и приняли эту ситуацию, но, назвав Бисилу женой перед человеком, с которым только что познакомился, он ощутил прилив внезапной радости. Мигель явно внушал доверие.

— Так они все ещё здесь? — Мигель удивленно выгнул брови. — Большинство колонистов, если ещё не уехали сами, то семьи давно отправили домой.

— Ну... видишь ли, собственно говоря, она гвинейка. Буби.

— И что же вы станете делать, если дела пойдут совсем скверно? — спросил Мигель.

— Не знаю, — вздохнул Килиан. — Все так сложно...

— Ну что ж...

К ним подошёл официант, сообщив, что ужин будет подан через несколько минут. Гарус снова присоединился к своей компании, и все вместе направились в ресторан, обустроенный и украшенный, как в старые добрые времена.

— Знаешь, Килиан, — признался Мигель, севший рядом за один из круглых столов. — Я здесь впервые в жизни и не знаю, что делать со всеми этими приборами. В Испании мне не доводилось действовать в столь сложных условиях.

— Как я тебя понимаю! — Килиан от души рассмеялся.

Внезапно улыбка застыла у него на губах, и он покосился на Грегорио, сидевшего чуть дальше за столом. Тот выглядел столь же ошеломлённым.

В эту минуту в ресторан входила потрясающей красоты женщина в белом облегающем платье из тонкого крепа, под руку с мужчиной, чьё лицо было покрыто оспинами; они направились к одному из ближайших столиков. Вихляя бёдрами, она прошествовала мимо столика, за которым сидели Килиан и Грегорио, нарочито громко смеясь, словно рассказывала своему спутнику что-то очень веселое.

— Теперь она подцепила Максимиано, — насмешливо заметил Гарус, узнав начальника полиции.

Килиан потупился, когда Саде бросила на них высокомерный, полный ненависти взгляд, которым смерила сначала Грегорио, а затем — его. После этого, заняв своё место за столиком, где сидели высокие чины из министерства национальной безопасности, включая начальника, которого они встретили в дверях, она не переставала кокетничать и шептать что-то на ухо Максимиано, который уже начал хмуриться, бросая на них косые взгляды.

— Так ты их знаешь? — спросил начальник полиции у своей спутницы.

Саде с картинной печалью опустила взгляд.

— Вон тот брюнет с медными бликами в волосах бросил меня, узнав о моей беременности... — Она выдержала эффектную паузу, искоса наблюдая, как полицейский поджал губы. — А другой, с усиками, заставлял меня отдаться ему, угрожая пистолетом.

Максимиано бесцеремонно повернулся к столику, за которым сидели белые, и уставился на них убийственным взглядом.

— Вот уж ума не приложу, что ты сделал моему дяде, — прошептал молодой человек, сидевший рядом с Килианом, — но не хотел бы я оказаться на твоём месте.

— Так это твой дядя? — удивленно спросил Мигель, перегибаясь через Килиана, сидевшего между ними.

— Ты не говорил, что у тебя есть родственники, занимающие высокие посты, — заметил Килиан.

— Ах, прости, Килиан, — извинился Мигель. — Позволь представить тебе Бальтасара, телеоператора. Предвижу твои вопросы: он учился в Мадриде, там живет и работает. А это Килиан, — он подмигнул и улыбнулся, — один из немногих колонизаторов, что здесь ещё остались.

Килиану очень не понравилось, что его назвали колонизатором — особенно после того, как он признался, что создал семью с туземкой, но он тут же понял, что Мигель не имел в виду ничего плохого. Пожимая руку Бальтасару, Килиан внимательно поглядел на неё. Кожа молодого человека была заметно темнее, чем у островитян; к тому же, эти круглые глаза и белоснежные зубы, сиявшие, как фонари, всякий раз, когда он улыбался...

— А ведь ты — фанг, — заметил наконец Килиан.

Бальтасар удивленно выгнул брови.

— Тебя это смущает? — спросил он.

— Да пока вроде нет.

Килиан тут же пожалел о своих словах. Да, он впервые в жизни видел этого молодого человека, и тот произвёл хорошее впечатление.

Бальтасар вопросительно смотрел на него; Килиан уже открыл рот, желая уточнить, что значит «пока», но передумал.

— Жена Килиана — буби, — пояснил Мигель.

— И что из этого? — Бальтасар развёл руками. — Ах да, конечно! Это всем известное предубеждение: буби хорошие, фанги плохие, так?

Килиан ничего не ответил. Бальтасар цокнул языком и налил себе бокал вина под неодобрительным взглядом официанта, стоявшего у него за спиной.

— Позволь сказать тебе одну вещь, Килиан, — начал он. — Этого капризного, злобного и мстительного зверя разбудили испанские власти, а вовсе не я. Сначала Масиас казался им хорошим, а когда они поняли свою ошибку, то попытались его свергнуть, устроив государственный переворот — причём как раз тогда, когда он оказался на пике славы как величайший лидер свободного и независимого народа... А сейчас они бы с радостью убили его, если бы могли. И кстати, знаешь, чем одержим наш сеньор президент? Мыслями о смерти. Он в ужасе. Знаешь, в чем он обвинил одного из сленов правительства, которого угораздило в его присутствии кашлянуть? В попытке заразить микробами главу правительства. Ты знаешь, чем все кончилось? Он отправил его в долгий отпуск, пока тот не вылечится. — Бальтасар расхохотался. — Просто уму непостижимо! Масиас всеми силами пытаетсяй держать ее подальше — я имею в виду смерть. Подкупы, лесть, поддержка верных людей и убийство тех, в чьей верности сомневается, кого подозревает в крамоле или кто ему просто не нравится. Так что, друг мой, пока Испания не признает своей вины, что выбрала не того кандидата, она не освободится от своей вины в этой деградации, которая будет продолжаться, пока кто-нибудь из его лакеев не взбунтуется против него...

— Ты не должен говорить такое, Бальтасар, — прошептал Мигель. — Это слишком опасно.

— К счастью, я скоро уеду. Политика — это дело моих родственников. — Он взял меню, лежащее на скатерти. — Ну что ж, посмотрим, какими яствами нас собираются сегодня удивить.

Килиан с радостью сменил тему, охотно приняв участие в обсуждении изобильного меню, включавшего в себя паштет из дичи, яйца-пашот «Великий герцог», лангуста под соусом тартар, холодного морского окуня по-парижски, жареного цыплёнка по-английски и маседуан из тропических фруктов. Мало-помалу он расслабился и даже в глубине души вынужден был признать, что получает удовольствие, предвкушая новые впечатления, которые обещало знакомство с Мигелем и Бальтасаром. Последний к тому же вызывал у него особый интерес. Бальтасар учился в Испании, занимал прочное место на телевидении и не собирался менять место жительства.

— Мигель сказал, что сейчас в Испании ничего не говорят о Гвинее.

— Могу себе представить, — саркастически хмыкнул Бальтасар. — В интересах политиков как можно скорее забыть все, что здесь творится... Такая вот демократия. Правительство диктатора Франко объявило референдум и голосование в Гвинее, совершенно немыслимые в его собственном государстве.

Килиан нахмурился. Ему даже в голову не приходило рассматривать ситуацию последних месяцев с такой точки зрения. Он почувствовал укол стыда. Он настолько влился в жизнь острова, что уже не обращал внимания на ситуацию в собственной стране. Никогда не задумывался о том, что в Испании тоже диктатура. Его жизнь проходила между работой и всем остальным. Он не смог бы никому объяснить, как отразится диктатура на жизни маленькой испанской колонии.