XX

Конец и начало

2004-...

— А мама? — спросила Даниэла, слегка нахмурившись.

Мысли о матери немного омрачало ее радость и облегчение, которыми она лучилась последние дни.

С того самого вечера, когда Килиан раскрыл ей душу, снова пережив все то, что хранилось в его сердце больше тридцати лет, поток новых вопросов все не иссякал. Ей было недостаточно ошеломляющего открытия, что Лаха действительно оказался биологическим сыном Хакобо, единокровным братом Кларенс и кузеном Даниэлы. Нет, истина требовала ещё больших объяснений, ответов на десятки вопросов после стольких лет молчания, чтобы каждый из них мог жить своей жизнью после этих откровений.

Килиан вздохнул. Он никогда об этом не говорил, а она никогда не спрашивала, но Пилар всегда была уверена, что его сердце принадлежит другой. Единственное, о чем она его попросила в день их свадьбы — снять африканское ожерелье, которое он носил на шее.

— Мы с твоей мамой пережили чудесные минуты, и она подарила мне тебя, — ответил он. — Бог пожелал, чтобы она умерла вскоре после твоего рождения.

Он не сказал, что всегда подозревал — на самом деле ее забрали духи, чтобы сердцем он оставался верен Бисиле.

— Дядя Килиан, — вмешалась Кларенс. — А ты никогда не думал вернуться в Гвинею, когда после Масиаса ситуация улучшилась?

— Мне не хватило смелости.

Килиан поднялся и принялся ходить взад-вперед по гостиной. Затем остановился возле окна, любуясь цветущим июньским пейзажем, полным жизни. Как же сложно было объяснить, что через призму времени и расстояния все видится совершенно иначе, и теперь все прежние чувства свелись к одному: к раскаянию. Со временем человек куда чаще вспоминает о том, что потерял или от чего пришлось отказаться, чем о том, что получил. Такова особенность возраста...

Да, он струсил. Ему не хватило решимости. И что самое скверное: в конце концов он закостенел в своём удобном существовании на родной земле.

Он вспомнил все, о чем читал в прессе про исторические события в Гвинее и ее отношения с Испанией. Как могло случиться, что они прошли такой путь от близкого союза до раздела, полного горьких воспоминаний? Поговаривали, что первой причиной неудачи было решение не посылать в Гвинею воинские части или полицию в помощь Обианге во время свержения Масиаса, и в результате Обианг позвал марокканских наемников. А кроме того, политика Испании была нерешительной и неопределенной — вероятно, из страха быть обвинённой в неоколониализме.

Испания не спешила отвечать ни на просьбу поддержать эквеле, гвинейскую валюту, и на пять лет взять на себя бюджетные расходы, что гарантировало бы преференции в будущих отношениях и создало экономический и правовой климат, который обеспечил бы доверие и надежность последующих инвестиций.

Главным аргументом было то, что испанцы никогда не рассматривали всерьёз возможность современного сотрудничества в стиле Франции, никогда не упускающей возможности принять участие в подобных делах. Франция вкладывала в международные отношения миллионы, в то время как Испания не вкладывала почти ничего. Мануэль рассказывал, что многие бывшие землевладельцы, такие как Гарус, жаловались, что миллионам, потраченным на заработную плату в международных организациях, можно было бы найти лучшее применение, если бы эти деньги дали людям, имеющим опыт работы в Гвинее, которые могли бы восстановить прежние богатства страны и наладить экономику.

Короче говоря, доходившие до них новости рисовали сложную ситуацию С одной стороны, многие государственные посты в Гвинее занимали те же люди, что и в эпоху Масиаса, и они не замедлили вернуть прежние порядки; с другой стороны, испанское правительство действовало недальновидно, несогласованно и медлительно, взявшись за решение трудной задачи, не имея никакого опыта подобных дел.

Позднее как правительство, так и оппозиция в Испании стали избегать этой темы: отчасти потому, что занялись другими проблемами: попыткой государственного переворота в стране, терроризмом, НАТО и Евросоюзом; а отчасти, ради собственного удобства. А потом, когда на острове нашли нефть, было уже слишком поздно, и другие страны уже накинулись на Биоко, чтобы отхватить кусок пирога.

Как и Испания, Килиан стоял перед сложным выбором. Одна мысль — ошибочная, как показали события, произошедшие со времени поездки Кларенс на Биоко — не давала ему покоя на протяжении всех этих долгих лет: невозможно, чтобы Бисила по-прежнему любила его после стольких лет разлуки.

— А сейчас? — продолжила Даниэла. — Почему бы тебе не поехать со мной? Мы с Лахой собираемся провести пару недель на Биоко перед отъездом в Калифорнию.

Кларенс изучала дядин профиль. Она видела, как он крепко сжал губы, пытаясь справиться с волнением. Она даже представить не могла, какие мысли роятся в его голове.

— Спасибо, Даниэла, но — нет, — ответил он наконец.

— Неужели тебе не хочется снова ее увидеть? — Кларенс не знала, вызван ли этот вопрос Даниэлы одним лишь любопытством и чувством неопределённости или же ревнивым страхом, который внушала ей эта женщина, занявшая в сердце отца место ее матери. Теперь Бисиле предстояло стать ее свекровью.

Килиан опустил голову.

«Снова ее увидеть...»

Да — увидеть такой, какой он ее помнил: в лёгких одеждах, с кожей цвета тёмной карамели, кофе или шоколада, с огромными ясными глазами и заразительным смехом. Если бы он мог снова стать молодым, сильным, в белой рубашке и широких брюках, когда ее охватывала дрожь от одного взгляда...

— Думаю, мы оба хотели бы помнить друг друга прежними, а не такими, какие мы сейчас.

— Не понимаю...

«Конечно, не понимаешь, — подумал он. — Как может этот цветной, радужный мир понять те черно-белые, навсегда ушедшие дни? Я хочу помнить Бисилу такой, какой она осталась в моей душе и памяти. В наших сердцах по-прежнему тлеет искра того огня, но у нас больше нет дров, чтобы снова его разжечь...»

— Так будет лучше, Даниэла, — произнёс он вслух.

«Так будет лучше. Возможно, есть где-то место, вдали от этого изменчивого, сумасшедшего мира, где мы снова сможем быть вместе. Как она его называла? Это не мир мертвых, нет. Но и не мир живых. Но я верю, что он есть».

— Ну и что с того, что вы стали старше? — напирала Даниэла. — Думаешь, она не увидит твои фотографии? Я собираюсь послать ей полный репортаж из Пасолобино!

— Я не хочу, чтобы она видела мои фотографии, как не хочу видеть те, на которых она, — возразил Килиан. — Сделай милость, Даниэла. Не показывай нам, как мы изменились. К чему разрушать мечты стариков? Разве недостаточно просто поговорить с ней обо мне?

«Скажи ей, что я никогда ее не забывал! — хотелось ему крикнуть. — Что не было в моей жизни ни единого дня, когда бы я не думал о ней! Скажи, что она всегда была моей муарана муэмуэ... Она поймёт».

Даниэла подошла к отцу и нежно обняла его, словно не видела много лет.
Перед ней вновь было открыто будущее, полное нового опыта жизни с Лахой. Но помимо неопределённости этого будущего, ее пленило ещё кое-что: возможность уйти от прошлого, от того, чем она была, что совершила, а также от того, чего не совершила.

Все ещё сжимая его в объятиях, Даниэла уже начала скучать по отцу, ведь благодаря его прошлому ее собственная жизнь теперь начиналась в том же возрасте, в каком ее отец взошёл на корабль, увозивший его к далёкому африканскому острову, полному пальм и какао, чьи плоды с чёрными бобами золотятся на солнце. А позади остались каменные дома с черепичными крышами, лепящиеся друг к другу под толстым одеялом непорочно-белых снегов.

— Ну, полно, полно, все хорошо. — Килиан, тронутый нежностью Даниэлы, поднял на неё блестящие от проступивших слез глаза. — А теперь оставьте меня. Я устал.

Несколько минут они молчали:

— Я буду очень скучать по Даниэле... — произнесла наконец Кларенс. — Ничто уже не будет прежним.

Даниэла задумчиво барабанила пальцами по столу. Она понимала, что сейчас чувствует Кларенс. Она, как и Лаха, тоже прошла через стадии изумления, неверия и растерянности, узнав правду о том, кто на самом деле биологический отец Лахи, который, к тому же, убил отца Инико. То, что Хакобо сделал это в целях самозащиты, как-то его оправдывало, но все равно примириться с этим было очень трудно. Однако, несмотря на все эти противоречивые чувства, они с Лахой лучше, чем кто-либо другой, понимали, что означает слово «облегчение».

Положение Кларенс, напротив, было сложнее. С одной стороны, потому что она и раньше долгое время это подозревала, и теперь радовалась, что помимо чудесных уз дружбы, узы крови теперь навсегда связали ее с Лахой, а через него и Инико перестал быть для неё отпускным приключением и стал братом ее брата, и теперь их воспоминания не канут в небытие. Она будет знать о нем, а он будет знать о ней, даже если они и пойдут по жизни разными путями.

С другой стороны, Кларенс было настолько тяжело примириться с неприглядной ролью отца в этой истории, что она просто перестала с ним разговаривать.

— Кларенс... — Даниэла глубоко вздохнула. — Ты не находишь, что прошло уже достаточно времени, чтобы поговорить с отцом? Рано или поздно тебе придётся это сделать.

— Мне очень жаль, Даниэла, но это невозможно. И что я ему скажу? Что не понимаю, как Килиан мог скрывать существование Лахи? Мне кажется, он поступил недостойно, но, по крайней мере, страдал все эти годы в разлуке с Бисилой. Но папа... — Ее глаза наполнились слезами. — Папа изнасиловал женщину, убил человека и в результате остался безнаказанным. Даже не знаю, как мама может оставаться с ним. Да, она ничего не знала о его славе бабника, каким он был до женитьбы, но его поступок просто ужасен. Сколько, по-твоему, весит прошлое? Для мамы, очевидно, нисколько. Знаешь, что она мне сказала на следующий день по телефону? Что они уже старые, и все это случилось до свадьбы, мол, одно-единственное постыдное деяние пьяной ночи не может перечеркнуть больше тридцати лет брака... — Она утёрла слезы. — Это ужасно, Даниэла. Я не узнаю своих родителей.