— А вот и последний подарок! — возвестила она, надевая на голову шляпу из ткани и пробки. — Это мне подарила мать Инико. Как-то она пригласила меня к себе в дом на ужин. Там были Инико, его брат Лаха — точнее, Фернандо Лаха, и она. Ее зовут Бисила, и она прекрасная женщина. В ваше время она работала в Сампаке медсестрой...

В столовой снова воцарилась мертвая тишина.

И снова — ничего. Ни единого слова.

— Ах да! — вспомнила Кларенс. — Она передала свои наилучшие пожелания тому, кому я решу отдать пробковый шлем. Может быть, даже кому-то из вас! Меня это очень тронуло. Взгляните, это же почти антиквариат!

Она сняла шляпу и отдала ее Даниэле, которая тут же надела ее на голову, затем сняла, с любопытством осмотрела и передала Кармен, которая тоже внимательно оглядела шляпу.

Килиан не сводил глаз с этого предмета. Казалось, он с трудом дышал; его губы были крепко сжаты.

Кармен передала шляпу Хакобо. Кларенс показалось, что у отца задрожали руки, и он поспешил передать пробковый шлем брату, словно не желал даже прикасаться к этому предмету. Ей показалось, или он действительно прикрыл глаза от внезапной боли? В отличие от Хакобо, Килиан взял в руки шлем с величайшей нежностью. Его пальцы снова и снова скользили по щербине на твердом обруче.

Внезапно он поднялся.

— Простите меня, — прошептал он. — Уже поздно, а я устал. Пойду спать.

Несколько секунд он удрученно смотрел на племянницу.

— Спасибо, Кларенс, — сказал он наконец.

Тяжелым медленным шагом он вышел из столовой. Кларенс показалось, что он постарел за эти минуты. Она никогда не думала о своих родственниках как о стариках, проживающих последний этап жизни. Плечи Килиана сгорбились, ноги подгибались. Вся былая сила, которую он излучал прежде, в одночасье покинула его.

Остальные по-прежнему хранили молчание. Кларенс уже пожалела, что устроила эту провокацию, и теперь сидела, опустив голову, кляня себя, что пошла на поводу у своего любопытства, не посчитавшись с чувствами остальных.

Мать протянула руку и ободряюще сжала ее ладонь.

— Не волнуйся, Кларенс, — ласково сказала она. — У него это пройдет. Просто этот вечер открыл ящик с воспоминаниями.

Затем Кармен повернулась к мужу.

— Вы много лет провели в Гвинее и слишком давно оттуда уехали. Вполне естественно, что вам стало грустно.

— С ним всегда это происходит, стоит только заговорить о Гвинее, — вздохнула Даниэла. — Думаю, лучше при нем не касаться этой темы.

Хакобо покачал головой.

— Ну, а ты, Кларенс? — спросил он, изображая интерес, которого, как была уверена его дочь, на самом деле вовсе не испытывал. — Вошла ли Африка в твою плоть и кровь?

Кларенс покраснела до корней волос.

На смену необычайно холодной весне пришло лето. Долина Пасолобино наполнилась туристами, бегущими от жары из равнинных земель. В конце августа наступило время последних празднеств в честь святого патрона, в чей день в былые эпохи народ праздновал окончание сбора урожая и прощался с теплыми летними днями до будущего года.

Кларенс выглянула в окно. Деревенский оркестр вышел из-за угла и остановился перед их двором. Рев труб и грохот барабанов разносился по всей улице, украшенной гирляндами разноцветных флажков, свисавших с фасадов домов. Бедным флажкам приходилось противостоять как порывам ветра, так и попыткам детишек допрыгнуть до них и сорвать.

За музыкантами следовала толпа детей и подростков; они танцевали на ходу, подняв руки кверху и издавая радостные крики.

Две девочки подошли к их воротам с большой корзиной, в нее Даниэла положила какие-то конфеты и сладости, которыми хозяевам и гостям предстояло угощаться после мессы в честь святого.

Музыканты закончили игру, и Даниэла предложила им по стаканчику сладкого вина из особого бочонка, извлеченного по такому случаю из погреба Каса-Рабальтуэ.

Кларенс улыбнулась. Даниэла всегда утверждала, что все эти народные праздники имеют привкус старого вина, много лет стоявшего в бочках, которые лишь изредка выкатывали для подобных мероприятий, где его принимали на ура после торжественной мессы. Музыканты направились своей дорогой: им предстояло обойти всю деревню.
Даниэла бросилась вверх по лестнице и встала рядом с Кларенс, глядя сверкающими глазами.

— Что ты собираешься надеть? — спросила она. — Шествие вот-вот начнется.

Согласно установившейся традиции, каждый год несколько крепких мужчин несли на плечах по улицам деревни изображение святого. За ними следовали женщины и дети, одетые в национальные костюмы долины. После окончания шествия фигуру святого устанавливали на площади, где жители деревни устраивали танцы, а затем фигуру снова возвращали в церковь до будущего года.

Национальный костюм состоял из множества нижних и верхних юбок, корсажа на шнуровке и всевозможных платков и шейных косынок. Кларенс потребовалось больше часа, чтобы все это на себя надеть. Ох уж эти наряды, прически, шейные и головные платки... Впервые в жизни ей было лень наряжаться.

— Ну, а ты, Даниэла, чего ждешь? — спросила она, как спрашивала каждый год. — Почему не одеваешься?

— Я? — переспросила та, с улыбкой пожав плечами. — Ну, меня это никогда особо не привлекало. Но мне нравится, когда ты наряжаешься. Кстати, кого ты выбрала в этом году себе в пару для танцев?

— Кого-нибудь найду, — равнодушно бросила Кларенс.

Кларенс закрыла глаза, представив рядом с собой Инико, одетого в темные облегающие штаны, белую рубашку с подвернутыми до локтя рукавами и безрукавку, с широким поясом вокруг талии и с платком на голове.

«Вот бы все эти зеваки рты разинули!» — со злорадной усмешкой подумала она. Как бы он выделялся своим могучим ростом среди всех этих парочек, как бы грациозно он прыгал и кружился под звуки кастаньет, украшенных разноцветными лентами.
Она закусила губу, как живого, увидев перед собой Инико, которого никак не могла изгнать из памяти с той самой ночи на дискотеке в Малабо. После него все другие мужчины казались ей ущербными. Никто из них не обладал его необоримым магнетизмом. Никто.

— Мы всегда можем обратиться к нашим холостым кузенам... — напомнила Кларенс.

— Радость моя, это, конечно, неправильно, но все же что-то в этом есть. Боюсь, в виду такого положения дел, нам придется вернуться к старинным обычаям. Кстати, ты знаешь, что теперь больше не нужна папская булла, чтобы выйти замуж за кузена?

— Ну что ты глупости говоришь! — рассмеялась Кларенс. — Идем, уже пора!

— Подожди минутку... — Даниэла в последний раз поправила ей прическу. — Кстати, ты заметила: у тебя появилось несколько седых волос? Говорят, они появляются от сильных переживаний.

«Неудивительно», — подумала Кларенс.

Прошло уже несколько недель, а дело так и не сдвинулось. Хакобо и Килиан упорно избегали гвинейской темы, а она не отваживалась спрашивать напрямую. Месяц назад в Пасолобино снова приехала Хулия, но они с тех пор виделись всего пару раз. Оба раза Кларенс старалась переключить разговор на свою поездку, постоянно упоминая имена Саде, Бисилы, Лахи и Инико, но, если ее подруга что-то и знала, то упорно хранила молчание. С тех пор у Кларенс возникло ощущение, что Хулия стала ее избегать.

Сколько раз ее одолевало искушение пойти к отцу и высказать ему все свои подозрения; но всякий раз она отступалась. Она должна иметь неопровержимые доказательства, чтобы пытаться разоблачить семейную тайну подобного рода. И с каждым разом она чувствовала себя все более растерянной: подсказки Хулии привели ее в тупик, из слов и реакций Хакобо и Килиана она тоже мало что смогла почерпнуть, и, в довершение всего, так и не сумела понять, что означают загадочные слова Симона. Он, помнится, сказал, что, если ее глаза не дают ответа, она должна искать его у колокола буби. Да уж, загадка...

В общем, она решила набраться терпения и ждать, пока небо пошлет ей знак. Как будто это так просто...

— Ты молчишь, Кларенс, — голос Даниэлы вывел ее из раздумий. — Я спросила, чем ты так озабочена.

— Ах, прости, — ответила Кларенс. — В последние дни у меня слишком много свободного времени. Вот вернусь к работе, и все пройдет.

— Да, конечно. Папа тоже последние недели ходит задумчивый и выглядит как будто виноватым. Не замечала?

Кларенс кивнула. В последнее время Килиан все больше либо бродил по полям и окрестным дорогам, либо сидел в своей комнате. После ужина он больше никогда не оставался поболтать с остальными. И по правде говоря, он вообще почти не разговаривал за столом.

— Наши отцы стареют, Даниэла.

— Да, старость — не радость, — вздохнула та. — На этом этапе жизни с человеком случается одно из двух зол: либо у него портится характер, либо он угасает. С твоим отцом происходит первое, с моим — второе, — она глубоко вздохнула. — Боюсь, с ними это уже началось. Мне повезло больше.

После шествия и танцев их ждал обильный ужин в Каса-Рабальтуэ, на который были приглашены дядья и тетки, кузены и кузины из других деревень. Застолье, как всегда, затянулось за полночь по причине бесконечных разговоров, повторявшихся из года в год: всем известные анекдоты с бородой, всевозможные истории из жизни деревни и долины в целом, сплетни о предках и соседях.

Кларенс, как обычно, наслаждалась ежегодным застольем, но теперь к этой радости примешивалась легкая печаль: слишком уж оно ей напомнило Общий дом в миниатюре. А впрочем, она уже и раньше знала из рассказов дяди, что между ними немало общего.

Наконец, гости поднялись из-за стола, чтобы принять участие в народных танцах и пении. Едва заняв свое место, один из певцов народного ансамбля с гитарами, бандурами и лютнями завел глубоким барионом красивую мелодию, глубоко тронувшую сердце Кларенс. Она опустила голову и закусила губу, чтобы слезы не хлынули потоком из глаз.
А певец снова и снова повторял строки припева: