Кларенс весело наблюдала за ними.

Они были бы прекрасной парой.

Кузина, между тем, учила его правильно двигаться на лыжах, проявляя одновременно решительность и деликатность. Лаха пытался следовать ее указаниям, но, если его мозг вполне их принял, то тело упорно отказывалось слушаться.

После долгих мучений Лаха решил, что ему нужно выпить кофе. Даниэла предложила составить ему компанию, а Кларенс, пользуясь этим, решила скатиться с самых высоких трасс. Забравшись в кресло подъемника, она помахала им рукой на прощание. Она была даже благодарна им за то, что оставили ее в одиночестве, чтобы она смогла полюбоваться заснеженным пейзажем.

Поднимаясь на гору, она слышала, как тают вдали голоса и смех лыжников, превращаясь в отдаленный неясный гул, навевавший покой на ее измученную душу. Раскинувшаяся внизу сверкающая белая равнина, тени горных вершин, все нарастающий холод, обжигающий щеки, и мягкое покачивание кресла создавали ощущение неторопливой, головокружительной нереальности.

В эти минуты, на грани сна и бодрствования, в ее мозгу всплывали обрывки разговоров и картин, подобно кусочкам головоломки, которым надлежало найти свое место. Она упорно не желала думать, что Хакобо был любовником Бисилы и бросил ее с маленьким сыном. Но если это правда, то и ее дядя Килиан наверняка был его сообщником в этом деле. И совесть сообщника явно была неспокойна, поскольку его реакция была почти такой же, как у Хакобо, и даже более болезненной.
Как он мог так долго хранить столь важную тайну? Может быть, наконец настал момент узнать истину? Не поэтому ли она так нервничает?

Единственным способом избавиться от этих терзаний, от этой тяжести в груди было скатиться на головокружительной скорости по самой трудной трассе, дав телу максимальную нагрузку, пока эти двое прохлаждаются в кафетерии, даже не догадываясь о ее подозрениях.

Но они не просто прохлаждались. Лаха чувствовал себя совершенно счастливым рядом с Даниэлой. Ему очень нравилось находиться с ней рядом. Нравилось, как она держит чашку обеими руками, греясь об нее, как дует на горячий кофе с молоком, чтобы немного остудить.

Даниэла непринужденно болтала, то и дело озираясь. Ее выразительные глаза смотрели то на чашку, то на него, то на людей, сидевших за соседними столиками или направляющихся к выходу, не упуская из виду ни единой мелочи из того, что происходит вокруг.

В конце концов Лаха пришел к выводу, что дело здесь не в нервозности, а в способности наблюдать и анализировать.

Он решил, что она насколько не похожа на свою кузину. Будучи меньше ростом и более хрупкой, Даниэла казалась спокойнее, уравновешеннее и рассудительнее, чем Кларенс, хотя обе, как и Кармен — что его приятно удивило — очень старались порадовать близких и делали все, чтобы они чувствовали себя уютно. Возможно, именно поэтому он не чувствовал себя здесь чужим с самой первой минуты приезда в Пасолобино? Наедине с Даниэлой время переставало быть для него простой последовательностью минут и часов, замирая в самой волнующей своей точке. Что с ним происходит? Может, и в самом деле он наконец встретил ЕЕ — свою женщину?

— Что-то ты молчишь, — заметила Даниэла. — Тебя так разочаровала первая встреча со снегом?

— Боюсь, лыжи — это не мое! — жалобно ответил Лаха. — И честно говоря, — прошептал он ей на ухо, чтобы больше никто не слышал, — не могу понять ажиотаж, поднятый вокруг этого вида спорта. Ботинки жмут так, что ноги вот-вот отвалятся!

— Думаю, ты преувеличиваешь! — Даниэла открыто рассмеялась, и лицо ее просияло.

— Хочешь еще кофе? — спросил он.

— Думаешь, ты сможешь дойти до бара?

Лаха сделал вид, будто сосредоточился на этой трудной задаче, пока Даниэла весело наблюдала, с каким трудом он ковыляет на лыжах. Ей было очень хорошо рядом с Лахой — даже слишком хорошо. Она невольно закусила губу. Это Кларенс должна была проводить время в обществе Лахи, а не она. Но, в таком случае, почему кузина оставила их наедине?

Поведение Кларенс ее озадачивало. Несомненно, они с Лахой держались друг с другом, как близкие друзья, быть может, даже с какой-то особенной нежностью, но она ни разу не заметила, чтобы они брались за руки или обменивались страстными взглядами. И... что же это может означать? Что, если Кларенс влюблена в Лаху, а он не отвечает ей взаимностью? Ей было трудно поверить, что такой человек, как Лаха, может вести себя столь безответственно и эгоистично, проводя время с другими членами ее семьи...

Правда, существовала возможность, что он просто еще не знает о чувствах Кларенс, и та ждет подходящего момента, чтобы открыться... Но, как бы то ни было, ситуация с каждой минутой все больше усложнялась. Впервые в жизни собственные колени казались Даниэле ватными, в животе трепетали крыльями тысячи бабочек, щеки непрестанно горели, а весь мир сжался до пределов тела Лахи.

Скверное дело.

Лаха коснулся ее плеча, наклонившись, чтобы поставить перед ней чашку. Затем сел, помешал сахар в кофе и напрямик спросил:

— Тебе нравится жить в Пасолобино, Даниэла?

— Да, конечно, — она слегка заколебалась, прежде чем ответить. — Здесь моя работа и семья. А кроме того, сам видишь: это очень красивое место. Я счастлива, что здесь мои корни.

Лаха смотрел на нее так пристально, что она покраснела.

— Ну, а ты , кем ты себя считаешь? — спросила она.

— Даже не знаю, что и сказать... — Лаха задумчиво наклонился вперед, подперев рукой подбородок. — Мне самому трудно решить, кто же я такой: буби, гвинеец, африканец, немножко испанец, европеец по неизвестному мне отцу и американец по месту жительства.

Увидев легкую печаль на его лице, Даниэла пожалела, что вынудила его к этому признанию.

— Возможно, одна из этих ипостасей в твоем сердце сильнее остальных, — тихо сказала она.

Он огляделся и снова рассмеялся.

— Ну сама подумай, Даниэла, — заговорил он многозначительным тоном, одновременно покачивая головой. — Ну как может себя чувствовать черный человек среди такой белизны? Ладно, пусть не черный — коричневый.

— Ты вовсе не коричневый! — громко возмутилась Даниэла.

— Кто это тут не коричневый? — спросила раскрасневшаяся Кларенс, садясь рядом с кузиной. — Что у вас вызвало такой энтузиазм?

Ни Лаха, ни Даниэла не заметили, как она вошла в кафе.

Посмотрев на часы, они поняли, что провели здесь уже больше часа. Впервые в жизни Даниэле мешало присутствие кузины.

Никто не ответил, и Кларенс осведомилась:

— Ну, что, Лаха, готов к новой атаке? Я имею в виду лыжную, конечно.

Лаха сделал страдальческое лицо и потянулся, чтобы взять за руку Даниэлу.

— Умоляю тебя, нет! — взмолился он. — Избавь меня от этой пытки!

Даниэла не упустила случая задержать его руку в своих ладонях. Руки у Лахи были большими, но красивой формы, с тонкими пальцами. Было видно, что он не занимался физической работой, в отличие от них.

— Не волнуйся, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я о тебе позабочусь.

И тут же пожалела, что сказала это в присутствии Кларенс, которая посмотрела на нее, вопросительно изогнув левую бровь.

— Мы обе о тебе позаботимся, — поправилась она.

«Ну-ну! — подумала Кларенс, направляясь к выходу. — Это мне только кажется, или у моей дорогой кузины и впрямь блестят глаза, когда она встречается взглядом с Лахой? Ну и шутники эти духи! Они что же, предназначили Лаху для Даниэлы?»

Не успела Кларенс воззвать к духам, как случилось нечто непредвиденное.

Лаха чувствовал себя неловко в лыжных ботинках и не рассчитал высоты маленькой ступеньки, отделявшей здание от снежного поля. Он поскользнулся и едва успел схватиться за Кларенс, которая, повернувшись, чтобы ему помочь, тоже не удержалась на ногах и упала на спину.

Лаха рухнул на нее сверху.

И тогда, в нескольких сантиметрах от своего лица, при свете дня, она увидела, как яркий солнечный луч таинственным и непостижимым образом ударил ему в глаза, и сердце Кларенс замерло от внезапного озарения.

Что ей тогда сказал Симон на плантации в Сампаке?

Он сказал, что у нее такие же глаза, как у всех членов ее семьи; что у нее необычные глаза, что издали они кажутся зелеными, а вблизи оказываются серыми...

В этот самый миг Кларенс узнала глаза Лахи: это были ее собственные глаза, такие же, как у Килиана и Хакобо. До этой самой минуты она могла поклясться, что глаза у него зеленые. Но сейчас, оказавшись к нему так близко, она смогла различить в их в радужке темные штрихи глубокого серого цвета.

Лаха унаследовал фамильные глаза ее семьи!

От этого взгляда ей показалось, будто кто-то ударил ее кулаком под дых, и ей внезапно захотелось плакать. Она чувствовала странную смесь облегчения, радости и страха оттого, что в конце концов все раскроется, хотя никто не знает, когда и как это случится.

И теперь она знала, что именно Лаху — а не кого-то другого — она ездила искать на Биоко; из дальних уголков ее сердца вновь поднялся обжигающий стыд за отца, который бросил собственного сына, лишив его права занять свое место рядом с ней на генеалогическом древе рода.

XIII

Boms de llum (Лучи света)

— Ты точно уверена, что не хочешь с нами ехать? — Даниэла поправила свой анорак.

Зима — не лучшее время года для экскурсий, но поездка на машине по долине могла оказаться неплохой альтернативой прогулкам по деревне и катанию на лыжах, которое рано или поздно Лахе, несомненно, понравится.

— У меня ещё болит голова, — ответила Кларенс, заложив пальцем страницу книги, которую читала.

Лаха страдальчески посмотрел на неё.

— Ты даже не представляешь, как мне жаль, что я сбил тебя с ног, — признался он.

Даниэла озабоченно нахмурилась. Должно быть, кузина ударилась достаточно серьёзно, поскольку с тех пор она все время неважно себя чувствовала. Даниэла отчаянно желала, чтобы это недомогание имело только физическую причину, но, как медсестра, сильно в этом сомневалась. Когда Кларенс упала, придавленная сверху огромным телом Лахи, и их лица оказались так близко друг от друга, Даниэла ощутила внезапный укол ревности. Лаха и Кларенс не сводили друг с друга глаз, пока не сообразили, что лежат на снегу и все-таки надо вставать.