Все потрясено замолчали.

Даниэла воспользовалась паузой, чтобы подлить вина в бокал Лахи.

— Но, Лаха, — перебил Хакобо, — разве Масиаса не выбрали большинством голосов?

— Эти выборы без конца показывали по телевизору, — прошептал Килиан, словно пытаясь припомнить. — Тогда он был очень популярен, поскольку хорошо умел пудрить людям мозги красивыми словами о свободе. Он обещал вернуть негру то, что принадлежит негру.

Лаха невольно закашлялся.

— Испанцы допустили ошибку, доверившись этому человеку и оставив остров в его руках. Он прекрасно освоил технику выбраковки — не знаю, поймете ли вы, что это такое...

— И сколько же длился весь этот ужас? — спросила Даниэла, глядя на Лаху широко раскрытыми глазами, в которых застыли недоверие, изумление и гнев.

— Одиннадцать лет, — ответил Лаха. — С 1968 по 1979 год.

— В тот самый год я родилась, — прошептала Даниэла.

Лаха подсчитал в уме ее возраст: Даниэла оказалась еще моложе, чем показалась при знакомстве.

— Знаешь, Даниэла, — продолжал Лаха, — местные жители были в таком ужасе, что ни один гвинеец не решился участвовать в расстрелах, пришлось нанимать для этого марокканцев. — Склонившись к ней, он прошептал: — Ходят слухи, будто он убил всех бывших любовников одной из своих жен, с которыми она встречалась задолго до знакомства с ним, а когда Масиаса расстреливали, он отвел руки назад, ладонями вниз, словно собирался взлететь...

Даниэла вздрогнула, а Лаха зловеще осклабился.

Кларенс воспользовалась паузой, чтобы разрядить обстановку. Она прекрасно помнила, куда могут завести разговоры о ду́хах, и потянулась к шее, чтобы погладить ожерелье, подаренное Инико.

— Все это прекрасно, ребята, — весело произнесла она, — но Лаха еще не видел своих подарков.

Сначала она протянула ему вязаную шапочку и пару перчаток, а затем — экземпляр только что изданной книги под названием «Гвинея в рассказах пасолобинца».

— Эту книгу написал один человек из нашей долины, — объяснила Кларенс, — о своих соседях, которые много лет жили в Гвинее в колониальную эпоху. Конечно, он предлагает свою версию истории, как она выглядит с точки зрения белых, но, быть может, тебе будет интересен сам контекст, который объясняет... — Она вдруг подумала, что, пожалуй, было ошибкой дарить ему эту сомнительную книгу. — Там, кстати, есть фотографии Хакобо и Килиана!

Лаха поспешил ей помочь.

— Ну конечно, мне это интересно, Кларенс, — улыбнулся он. — Мы не можем отбросить прошлое, каким бы оно ни было...

Он раскрыл книгу и начал листать страницы, внимательно рассматривая фотографии. На них были запечатлены белые мужчины в льняных и хлопковых рубашках и в неизменных пробковых шлемах, многие держали в руках винтовки. Были здесь и негры, одетые чуть ли не в лохмотья, работающие на плантациях. На тех же снимках, где негр не работал, а позировал перед фотографом, он зачастую сидел у ног белого человека, покровительственно положившего руку ему на голову.

Как собаке, возмущенно подумал Лаха.

Были там и фотографии белых, державших в руках длинные шкуры удавов, и фасады различных плантаций. Лаха пытался оживить в памяти воспоминания раннего детства, но не мог вспомнить ничего из того, что предстало перед ним на этих фотографиях. Возможно, когда были сделаны эти снимки, он еще не родился или был совсем маленьким. Может быть, Инико еще смог бы что-то узнать...

Килиан и Хакобо хором издали радостный возглас, узнав здания, ставшие эмблемой Санта-Исабель, вроде Каса-Мальо на бывшей улице Альфонсо XIII, машины той эпохи, названия судов: «Плюс ультра», «Домине», «Кадис», «Фернандо-По», «Севилья»...

Услышав последнее название, Килиан ушел в себя. Сколько раз он думал: как же похожа судьба этого судна на его собственную! Роскошный элегантный пароход с эмблемой компании «Средиземноморские линии», избороздив полсвета, был отправлен на ремонт в середине шестидесятых.

Вскоре после ремонта он дрейфовал неподалеку от порта Пальма, рискуя развалиться пополам. Позднее он пережил два серьезных пожара, после которых снова был отремонтирован... Но, несмотря на это, в свои семьдесят шесть лет был все еще на плаву, с честью выдерживая все удары судьбы.

Когда больше не осталось фотографий, не подвергшихся обсуждению, Килиан покачал головой.

— Как же все изменилось! — вздохнул он. — Просто не верится, что прошло столько лет, и когда-то мы жили на Фернандо-По.

Хакобо кивнул.

— Но, судя по рассказам Кларенс и Лахи, нельзя сказать, что эти перемены — к лучшему.

Лаха посмотрел на него, приподняв бровь.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

Хакобо выдержал паузу, прежде чем ответить. Допил кофе, вытер губы салфеткой, положил руки на стол и высокомерно посмотрел на Лаху.

— Тогда мы экспортировали по пятьдесят тысяч тонн какао в год, и только одна Сампака, благодаря нам, давала шестьсот тысяч килограммов. А теперь — что осталось? Три с половиной тысячи кило? Да всем известно, что, после нашего ухода страна не поднимает головы. Сейчас вы живете намного хуже, чем сорок лет назад, — заявил он. — Что, неправду говорю?

— Хакобо, — спокойно ответил Лаха, — думаю, вы упускаете из вида, что сейчас Гвинея — независимая страна, которая старается идти вперед после долгих веков угнетения.

— Какого еще угнетения? — набросился на него Хакобо, отчаянно размахивая руками. — Мы принесли вам знания и культуру! Вы должны быть благодарны за то, что мы вытащили вас из джунглей...

— Папа! — возмущенно воскликнула Кларенс, а Кармен тайком сжала под столом колено мужа, давая ему понять, что он зашел слишком далеко.

— Два момента, Хакобо. — Лаха заерзал; его голос уже звучал не столь спокойно. — Первое: мы приняли вашу культуру, потому что у нас не осталось другого выхода. И второе: в отличие от других испанских колонизаторов, конкистадоры Гвинеи брезговали смешивать свою кровь с кровью покоренных народов. До недавнего времени они считали нас низшими.

Килиан наблюдал за обоими, не рискуя вмешиваться.

Хакобо уже собрался возразить, но Лаха лишь замахал руками.

— Вот только не надо читать мне лекций по истории колонизации, Хакобо, — сказал он. — Цвет моей кожи говорит сам за себя — мой отец был белым. Кстати, не исключено, что им был кто-то из вас!

В комнате повисло неловкое молчание.

Кларенс опустила голову, и ее глаза наполнились слезами. Если Лаха и впрямь ее единокровный брат, трудно представить для него худшее несчастье, чем получить такого отца. Поведение Хакобо совершенно непростительно. Ну почему он не может вести себя как Килиан?

Даниэла опустила руку на плечо Лахи, стараясь его успокоить. Лаха повернулся к ней, ответив печальным взглядом, словно давая понять, что эта тема причиняет ему боль и ему совсем не хочется об этом говорить.

— Это слишком сложная тема, — мягко и примиряюще заметила Даниэла. — К тому же, сейчас, пусть даже мы этого и не осознаем, мы по-прежнему останемся колонизаторами, опутывая страну более тонкими сетями: экономическими, политическими, культурными... Времена сейчас другие.

В этом вся Даниэла, подумала Кларенс. Никогда не раздражается, не злится, всегда старается говорить спокойным, мягким, рассудительным тоном.

— Простите, что я не сдержался, — сказал Лаха, глядя на Кармен, которая в ответ безразлично махнула рукой, давая понять, что не придает значения случившемуся. Она привыкла и к более жарким ссорам.

Даниэла вынула ложку из чашки, постучала ею о край, чтобы стряхнуть в чашку последние капли кофе, сделала глоток и поставила чашку на блюдечко. Затем слегка нахмурилась и произнесла:

— Для меня колонизация — это как насилие над женщиной. Даже если женщина откровенно сопротивляется, насильник имеет наглость заявлять, что это она притворяется, а на самом деле она сама этого хочет, все произошло по обоюдному согласию.

Все прямо-таки окаменели, услышав подобные сравнения. В столовой снова воцарилось неловкое молчание. Даниэла опустила голову, словно устыдившись своей откровенности.

Кларенс встала из-за стола и начала собирать тарелки. Хакобо резким тоном потребовал налить ему еще кофе. Килиан барабанил пальцами по столу. Кармен принялась листать книгу рецептов, подаренную Лахой, время от времени задавая ему какие-то вопросы, на которые он вежливо отвечал.

— Ну ладно, — заявил наконец Килиан. — Оставим столь сложные темы. У нас сейчас Рождество. — Он повернулся к Лахе. — Лучше расскажи, как ты из Биоко попал в Калифорнию?

— Думаю, за это надо благодарить моего деда, — задумчиво протянул Лаха, подперев подбородок ладонью. — Он был одержим идеей дать своим потомкам образование. Он всегда твердил одно и то же, снова и снова: учитесь, учитесь, учитесь. Мой брат Инико очень злился, поскольку толковал это на свой лад. — Он погрозил пальцем и дурашливо произнес, подражая старческому голосу: — «Самые мудрые слова я слышал от белого человека, моего большого друга: главное различие между буби и белым состоит в том, что буби позволяет дереву какао расти свободно, а белый его обрезает, формирует и в итоге получает намного лучший урожай».

Услышав эти слова, Килиан подавился куском туррона, покраснел и закашлялся.

Двадцать шестого декабря с самого утра небо было ясным, и солнце сияло так, что от сверкающей белизны снега слепило глаза. Два дня из-за снегопада они просидели дома, не имея других занятий, кроме еды, и теперь Кларенс и Даниэла наконец-то смогли покататься на лыжах.

Девушки раздобыли для Лахи лыжный костюм, в котором он смотрелся довольно смешно и чувствовал себя неловко в жестких лыжных ботинках. Даниэла объяснила ему, как двигаться по наледи, и все время держалась рядом, следя, чтобы он не поскользнулся. Рядом с ним она казалась совсем крохотной. Когда же они наконец надели лыжи, Лаха не сводил с нее глаз, полных ужаса, вцепившись в ее плечи, пока она поддерживала его за талию.