Кларенс решила задать тот же вопрос мужчинам.

— Ну, а вы? — спросила она как можно более невинным тоном. — Вы о ком-нибудь скучали, когда уехали? И если да, то о ком?

Килиан взял кочергу и поворошил угли. Хакобо посмотрел на Кармен, выдавил слабую улыбку и ответил:

— Как уже сказала Асенсьон, все наши настоящие друзья были белыми. Хотя, признаюсь, иной раз я вспоминал о метельщике Йеремиасе, или о том же Симоне, от которого Кларенс передала привет, или о каком-нибудь брасеро. Полагаю, ты тоже, Килиан?

Тот слегка кивнул.

«А как насчёт Бисилы, папа? — подумала Кларенс. — Ты никогда не вспоминал о ней?»

Тут как раз вовремя распахнулась дверь и вошли Лаха с Даниэлой с охапками дров в руках. Кларенс заметила, что у кузины разрумянились щеки, а губы слегка припухли.

— Холод просто ужасный! — воскликнула Даниэла в ответ на испытующий взгляд Кларенс. — Да ещё и ветер северный поднялся.

Хулия посмотрела на часы.

— Думаю, нам пора, — сказала она. — Уже поздно.

Кармен принялась настаивать, чтобы они посидели ещё немножко — чисто из вежливости, которая никак не могла обмануть ее дочь. Было ясно, что ей не доставляют удовольствия подобные разговоры. К счастью для неё, гостьи все же решили откланяться.

Килиан, Хакобо и Кларенс проводили их до машины. Кларенс взяла Хулию под руку, и они немного отстали от остальных.

— Скажи мне кое-что, Хулия. — Кларенс слегка напряглась. — Что ты думаешь о моем отце?

— То есть как это — что думаю?.. — растерялась Хулия. — В каком смысле?.. Ах, вот ты о чем! — догадалась она. — Даже не знаю, что и сказать, Кларенс... А как бы ты поступила в такой сложной ситуации?

Кларенс попыталась найти ответ на вопрос Хулии. Что бы она чувствовала, если бы бросила своего сына где-то за тысячи километров, а потом, спустя почти тридцать лет, пришлось принимать его в своём собственном доме, в кругу семьи? Наверное, нервничала бы, злилась, бесилась, боялась, что все откроется, с трудом удерживаясь, чтобы не закатить скандал.

Именно так вёл себя и Хакобо с той минуты, как Лаха приехал в Пасолобино.

Резкий порыв ветра с силой толкнул их назад. Хулия мысленно перенеслась в другой вечер, когда безудержный торнадо закружил водоворот трагических событий. Ей вспомнилось печальное лицо Мануэля, сообщившего ей новость, и собственное потрясение, когда она ее услышала; вспомнилось, как быстро она забыла ужасный поступок Хакобо, которого так любила...

К ним подошел Хакобо.

— Садись в машину, Хулия! Быстрее! Ещё пневмонию схватишь!

— Сейчас, сейчас, уже иду!

Удручённая этими воспоминаниями Хулия крепко взяла под руку Кларенс; открывая дверцу машины, Кларенс наклонилась к ее уху и прошептала:

— Как папа мог так поступить?

Хулия ошеломлённо заморгала — неужели Кларенс прочитала ее мысли? Затем медленно уселась за руль.

— Ему тоже несладко пришлось, — прошептала она угасающим голосом.

Хулия завела мотор, и через пару секунд «вольво» двинулся по наезженной колее в сторону главного шоссе.

Кларенс смотрела машине вслед, пока та не скрылась в холодной ночи.
Чем ещё можно было посчитать последнюю фразу Хулии, как не подтверждением ее подозрений? Она чувствовала себя совершенно безутешной; боль разрывала ей грудь. Что значит: «ему тоже несладко пришлось»?

Она прокрутила в памяти всю отцовскую жизнь, насколько ее помнила, но так и не нашла никаких признаков, чтобы он как-то особо страдал, если только его скверный характер не был следствием каких-то душевных драм в прошлом.

Когда прошёл Новый год, Кларенс решила, что не станет больше откладывать разговор с Даниэлой. После долгого застоя, длившегося от ее возвращения с Биоко до приезда Лахи, теперь события внезапно понеслись семимильными скачками. Все признаки были налицо. Даниэла заливалась краской всякий раз, когда ненароком касалась руки Лахи, а с его лица не сходила глупая влюблённая улыбка. Просто невозможно, чтобы остальные ничего не замечали. А этот блеск в глазах Даниэлы... Никогда прежде Кларенс не видела, чтобы у кузины так блестели глаза...

Она посмотрела на часы. Близилось время ужина, а никого ещё не было дома. Кармен наконец удалось уговорить Килиана выпить вместе с ней, Хакобо и несколькими соседями чашечку горячего шоколада. Лаха и Даниэла отправились за покупками: он не желал ни на минуту оставлять ее кузину. Кларенс уже решила, что, как только все лягут спать, она проберется в комнату Даниэлы и сообщит ей о своём открытии.

Она нехотя принялась готовить ужин. Кармен с этим делом справлялась быстро и споро, независимо от того, требовалось ли приготовить ужин на двоих или на шестнадцать персон. Кларенс же стоило немалых усилий решить, с чего начать. До сих пор ей приходилось готовить лишь самые простые блюда, вроде салата или омлета с картошкой. Она взяла корзину, села за кухонный стол и принялась чистить картошку. В доме было тихо.

Внезапно с улицы послышались голоса: должно быть, туристы приехали. Голоса становились все громче, и наконец, она услышала возглас Хакобо:

— Открой, Кларенс!

Кларенс выглянула в окно. Внизу стояли Килиан и Хакобо, с двух сторон поддерживая ее мать, почти таща ее на руках.

Она бросилась во двор и открыла тяжёлую дверь, чтобы их впустить. Лицо Кармен было искажено болью. Со лба стекала тонкая струйка крови, извиваясь по виску и замерзая на щеке красной дорожкой.

— Что случилось? — воскликнула перепуганная Кларенс.

— Она поскользнулась на наледи, — ответил отец, с трудом поднимаясь по лестнице и пыхтя под тяжестью жены, которую нес на руках. — Никогда не смотрит, куда идёт!

Кармен застонала. Под ее стоны и ворчание мужа ее усадили в кресло напротив камина. Кларенс не знала, что делать, ругая шёпотом так не вовремя куда-то запропавшую Даниэлу. В конце концов она решила начать хотя бы с того, что умеет сама. Соорудив из марли тампон, она приложила его к кровоточащей ране на голове матери.

— Где болит, Кармен? — спросил Килиан.

— Везде... — простонала в ответ та, страдальчески закрыв глаза. — Голова... Лодыжка... Рука... Особенно рука!.. — она попыталась повернуться, и ее лицо исказилось от боли.

— Кто-нибудь знает, где Даниэла? — взревел Хакобо.

— Вышла прогуляться с Лахой, — ответила Кларенс. — Не думаю, что надолго.

— Хоть кто-нибудь в этом доме способен думать о чём-нибудь, кроме этого Лахи? — ещё громче взревел Хакобо.

— Папа!

— Надо вызвать врача, — спокойно произнёс Килиан.

За дверью чёрного хода, ведущей из кухни в сад, послышался смех, и она распахнулась. В кухню вошла Даниэла, за ней следовал Лаха. Увидев, что случилось, Даниэла застыла, но тут же взяла себя в руки. Она тут же постаралась успокоить остальных, уверенными движениями промыла рану и осторожно ощупала тело тёти.

— Сломана рука, — объявила она диагноз. — Нужно везти ее в больницу, в Бармон. Я наложу тугую повязку, чтобы во время перевозки ей не было слишком больно, но чем раньше мы ее туда доставим, тем лучше.

Кларенс принялась поспешно собирать свои вещи и вещи родителей. Лаха взял Кармен на руки и понёс ее к машине. Прощание было быстрым, но Кларенс, обнимая кузину, успела прошептать ей на ухо:

— Я должна сказать тебе нечто важное. Это касается Лахи.

Даниэла нахмурилась. Ну вот, нашла время! Другого момента не выбрала за все эти месяцы!

— Так мы едем или как? — нетерпеливо крикнул Хакобо, высовываясь в окно серебристого «рено-лагуны».

Даниэла открыла дверцу машины, пропуская вперёд Кларенс.

— Ты хочешь сказать, что Лаха — тот самый, о ком ты тосковала все эти месяцы? — еле слышно прошептала она, чувствуя, как сжимается ее сердце.

— Что? — Кларенс растерянно заморгала, но тут до неё вдруг дошло, что Даниэла просто ошиблась. Она думала, что кузина влюблена в Лаху! — Нет-нет, — поспешила она ее успокоить. — Вовсе нет.

Даниэла вздохнула с облегчением.

— В таком случае, остальное может подождать.

Даниэла наскоро приготовила лёгкий ужин на троих. Лаха принялся расспрашивать Килиана о долине; тот охотно отвечал на вопросы, расцвечивая свои рассказы бесчисленными анекдотами из жизни былых времён, которых его дочь не слышала с самого детства. После ужина они устроились у камина, ожидая, пока позвонит Кларенс, но та все не звонила. У Килиана начали слипаться глаза.

— Иди спать, папа, — сказала Даниэла. — Если что-то случится, я тебе сообщу.

Килиан кивнул. Затем поцеловал в щеку дочь, пожелав ей спокойной ночи, и похлопал по плечу Лаху.

— Ну, наслаждайтесь огнем, — сказал он.

Даниэла улыбнулась. Эту фразу из года в год повторяли в этом доме, когда кто-то уходил спать, а остальные продолжали беседовать у камина, в котором дотлевали угли.
Однако в эту минуту ее отец не осознал двойного смысла собственных слов. Она поднялась, вышла и вскоре вернулась с двумя рюмками, в которых плескалось старое вино.

— Этот напиток мы пьём лишь в особых случаях, — прошептала она.

Дом был большим, и комната Килиана находилась в самой дальней его части. Оттуда ещё можно было услышать, если громко кричали, но никак нельзя было расслышать ее тихого шёпота; она старалась не поднимать шума, зная, что через пару минут окажется в объятиях Лахи, под одной крышей с отцом.

— У нас в погребе хранится небольшой бочонок, в котором на протяжении десятилетий сохраняется вино одной партии, — пояснила она. — Каждый год в бочонок доливают несколько литров молодого вина.

— И что же в нем такого особенного? — Лаха коснулся губами сладкой жидкости, ощутив насыщенное коньячное послевкусие.

— Попробуй — и поймёшь.

Зазвонил телефон, и Даниэла бросилась к нему. Через несколько минут Лаха услышал шаги на лестнице, ведущей на верхний этаж. Когда Даниэла вернулась, последнее полено в камине, лежавшее на ложе из тлеющих углей, уже подернулось пеплом, охваченное со всех сторон крошечными язычками пламени.