14*
387
исчезла только после того, как я завез ее зимою 1919 года
в избу дальнего Борисоглебского уезда, где семейство мое
спасалось от голода...
В 1911 году Блок крестил моего сына Виктора, кото
рому не суждено было дожить до четырех лет (умер от
странной формы менингита, при которой до последних
минут не потерял сознания, в 1915 году).
При всех наших поездках, прогулках, сидениях и
блужданиях любимыми темами для разговора были мыс
ли о России... « С м о т р и т е , — говаривал А. А. Б л о к , —
настоящей конституции нет; Думу быстрейшим образом
обкорнали... А между тем, вы знаете, что за эти пять-
шесть лет России не узнать. Едва свобода дохнула, как
незримо, но от того не менее сильно и действительно,
ее самодеятельность пробудилась. Если бы иностранец,
посетивший нас в 1903 году, приехал бы к нам теперь,
через восемь лет, он увидел бы перед собою совсем дру
гую страну. Вы, да и никто не может отдать себе даже
приблизительного отчета, до чего много народом за это
время выделено из себя, самого настоящего, осязатель
ного; сколько предприятий возникло, строится и расши
рилось, сколько производительной энергии освободи
лось...» 37
Блок говорил это немного иными словами, не прото
кольными; я этих слов не записывал, но за точную пере
дачу мыслей его могу ручаться... Меткость определений,
острота наблюдений были свойством не только его сти
хов, но и той работы мозга, что некоторым показалась
бы par excellence * прозаической... Но для автора
«Возмездия», начатой им поэмы, над которой работал
он и умирая, это было неотделимо.
Таким, с такими мыслями знал и любил я вас, Блок!
Меня просят поделиться тем, что я знаю об отноше
ниях Блока к женщинам. Он не был, как всем известно,
ригористом.
Однако чересчур снисходительным назвать его было
нельзя. Помню еще в 1907 году совместное выступление
поэтов летом в Териоках. В числе участвовавших был
* По преимуществу ( фр. ) .
388
некто Р. Блок отозвал нас остальных в сторону и пре
дупредил, чтобы мы были осторожны и не компрометиро
вались якшанием с этим Р., которое тот несомненно бу
дет нам навязывать.
— О н , — сказал Б л о к , — таскает из карманов носовые
платки. Вы понимаете?
«Чужие жены» составляли главный предмет этого Р.
Отношение Блока к этому вопросу было чисто бри
танским.
В зарубежной прессе появились воспоминания Горь
кого, рисующие один эпизод встречи Блока с «прости
туткою» 38.
Я помню тоже подобный эпизод. В нем участвовал
ряд благополучно ныне здравствующих литераторов.
Кроме одного, мы все были тогда солидные, хотя и мо
лодые, но женатые люди.
Поздним вечером однажды, зимою, решили совершить
экскурсию в одно из. «злачных» мест не особенно высо
кой марки.
Сели за столик невдалеке от эстрады, где горланили
безголосые шансонетки. Подозвали робко проходившую
мимо «барышню».
Для некоторых из нас это был первый случай обще
ния с «тем миром». На одного произвело это такое силь
ное впечатление, что он после этого начал писать целую
«петербургскую повесть» в гофмановом жанре, героиней
которой хотел сделать эту женщину.
Угостили ее, конечно. Сколько помнится, Блок, не
давно тогда получивший наследство и взявший часть де
нег из банка, платил за всех.
Барышня оказалась интеллигентной, окончившей гим
назию, любящей чтение. Однако от известной героини
купринской «Ямы» значительно отличалась: скромно
стью — с одной стороны, непроходимой пошлостью оби
ходных своих понятий — с другой.
Кому-то из нас пришло в голову попросить нашу со
беседницу определить, кто мы такие:
Она покрутила головой и, взглядывая по очереди на
каждого, говорила:
— Вы (обратилась она ко мне) производите впечат
ление такое, что служите на определенном месте и полу
чаете ежемесячное, небольшое, но верное жалованье.
Мы переглянулись, до чего метко она попала. Я дей
ствительно был тогда «чиновник».
389
— А в ы , — продолжала она, указывая на К<няж-
н и > н а , — скорее что купец. Когда «пофартит», деньги
у вас есть, а то и так сидите.
К<няжнин>, действительно нигде не служил; купцом
хотя никогда не был, но происходил именно из купече
ского новгородского рода. Денег у него, точно, частенько
вовсе не ночевало. Так что и тут попала она почти в точку.
Но более всего изумились мы шерлок-холмсовской
проницательности барышни, когда, взглянув на Блока,
она сказала:
— А вы, сдается, так живете, сами по себе, со своего
капитала.
Ничтожный заработок Блока в это время был прит
чею во языцех, и об этом дебатировали рабочие в уголке,
отведенном для них одной тогдашней либеральничающей
газетой. Он именно тогда «систематически тратил капи
тал», как рассказывал мне.
Тщетно, однако, допрашивали мы барышню насчет
двоих остальных писателей — В<ерховского> и Ч<улко-
ва>. Наружность их не давала никаких указаний для
нового Шерлока в юбке. Беспомощно помотала она голо
вой и отказалась определить социальное их положение —
наотрез. «А о вас, господа, ничего но могу сказать, не
знаю, не понимаю. Никогда таких не видала».
Нам очень хотелось узнать, входит ли вообще в ее
мозг понятие о писателях. Знает ли, освоилась ли с
мыслью, что вообще существуют такие.
— А что нас всех объединяет, что между всеми на¬
ми общее? — допрашивали мы б а р ы ш н ю . — Почему мы
вместе?
Она отрицательно мотала головой.
Тогда один из нас сказал, что мы писатели. Она вы
слушала, похлопала глазами и как-то совсем скисла.
— Да, писатели? — машинально повторила она.
Видимо — нет, никогда не задумывалась над вопро
сом о существовании таких людей.
Впрочем, через минуту оживилась. Начала разговор
о каком-то сочинении одного современного писателя, ко
торое она недавно прочитала.
— А вот тот, которого вы приняли за р а н т ь е , — ска
зал Ч < у л к о в > , — известный наш, знаменитый поэт Блок.
Читали вы его стихи?
Оказалось, читала.
— Нравятся?
390
— Нравятся. Я помню: «Незнакомка».
Говорила она все-таки без энтузиазма. Это была Соня
Мармеладова, но как-то, очевидно, без семьи на плечах,
как-то без трагедии...
Однако Александр Александрович подал ей свою ви
зитную карточку; примеру его последовали и некоторые
другие. Блок это делал в ту пору при каждом своем зна
комстве с «такими женщинами». Даже и настолько «ми
молетном», как это, которое не сопровождалось ничем
интимным 39.
Это был его жест протеста против социального строя.
А с другой стороны — прямота, рыцарство, вежливость
по отношению к женщине. Ему стыдно было скрываться,
прятаться. Рыцарь без страха и упрека, сидевший в нем,
заставлял его афишировать именно то в себе, что не
было, так сказать, казовым.
Но здесь, как я отметил, львиная доля приходилась
и на ту социальную ненависть, которая глухо росла в
нем до 1918 года, когда вылилась в «Двенадцати». По
мню, как в годы около войны Блок мне признавался:
— И вот, когда видишь все это кругом, эту нищету
и этот ужас, в котором задыхаешься, и эту невозмож
ность, бессилие переменить что-либо в этом, когда зна