И в душе твоей безнадежной

Та же легкая, пленная грусть...

И теперь, когда читаю эти строки, встают в моей па­

мяти ночная поездка на Сестрорецкий вокзал в «снего­

вой тиши». Впереди в маленьких санках две стройные

фигуры: поэта и Н. Н. Волоховой — с пленной грустью

в безнадежной душе, наш приезд на скромно освещенный

вокзал. Купол звездный отходит, печаль покидает Воло-

хову — ею овладевает Снежная Дева.

Здесь мы все баутты. Мы смеемся, пьем рислинг, де­

лаемся легкими. Тут не поэт перед нами, а его двойник,

предводитель снежных масок. Мы говорим опять вдохно¬

венный вздор, насыщенный чем-то неизъяснимо чару­

ющим. Это обворожительный юмор Блока, юмор, тая­

щийся за словами, в полуулыбке, в металле голоса. Во­

плотившаяся в Волоховой Незнакомка сидит тут рядом,

только у нее очи не «синие бездонные», у нее «черные

глаза, неизбежные глаза». Запрыгали огоньки веселья,

и опять «позвякивали миги».

И звенела влага в сердце...

И дразнил зеленый зайчик

В догоревшем хрустале.

Нам всем так понравилась эта поездка, что скоро мы

ее повторили опять по инициативе Блока. Н. П. <Быч­

ков> уехал уже в Москву, и с нами ездил Ауслендер,

один из постоянных участников наших собраний.

«ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА»

Своеобразность выражения — это

начало и конец всякого искусства.

Гете

Как часто силой мысли в краткий час

Я жил века, и жизнию иной,

И о земле позабывал.

Лермонтов

Последней постановкой сезона была пьеса Леонида

Андреева «Жизнь Человека», в которой Мейерхольд

одержал решительную победу. Между прочим, постанов-

440

ка произвела потрясающее впечатление на Блока, он

приходил почти на каждый спектакль и большей частью

смотрел из-за кулис. Ему особенно нравилось находить­

ся у самой декорации. Кулис обычных не было: темные

провалы, которые казались бесконечными, колонны, ме­

бель в пятнах электрического освещения. Освещенный

диван, стол, стулья или кровать, а кругом безграничный

мрак. Блок говорил, что тут он ощущает себя «в сфе­

рах». Эту постановку Мейерхольда Александр Александ­

рович очень хвалил. Об авторе он говорил Наталье Ни­

колаевне: «Андреев глупее, чем его мысли, он сам не по­

нимает, как он бывает громаден временами».

Режиссер исходил из ремарки автора: «Все как во

сне», и впечатление сна действительно получалось. Воз­

никали видения, происходили события и исчезали, как

бы расплывались во мраке, потому что всех действую­

щих лиц поглощал мрак, когда они уходили со сцены.

В свете лампы или люстры появлялись человеческие фи­

гуры, волновались, действовали и вдруг куда-то скрыва­

лись, и чем реальнее, чем страстнее были их речи, чем

ярче и конкретнее образы, тем страшнее казалась под­

стерегающая их тьма.

После первого представления «Жизни Человека» мы

собрались, как всегда, у Веры Викторовны. За некото­

рым исключением были те же лица, которые присутство­

вали на вечере бумажных дам. Мы собрались в честь

Мейерхольда и нашей подруги Мунт, прекрасно игравшей

жену Человека. Мейерхольд, разумеется, в конце концов

оказался центром, вокруг которого все группировались в

этот вечер. Его хвалили без конца, вспоминая различные

моменты постановки. Хвалили и Андреева. Блок был за­

метно взволнован, но больше молчал. Я видела, что он

потрясен пьесой, и мне стало неприятно. Блок и Андре­

ев в моем представлении были такими разными, такими

далекими друг другу.

Мне лично Андреев был всегда глубоко чужд, и я

тут же решила это высказать, может быть, я несколько

преувеличенно раскритиковала пьесу за истерический

мрак. Блок сделал какое-то довольно резкое замечание

по поводу моей критики. Помню, что в этот момент мы

все сидели всё на том же воспетом в «Снежной маске»

диване: Блок на одном конце, прямо, как стрела, рядом

с Волоховой, я на другом, далеко от него. По правде ска­

зать, я не обратила особенного внимания на его резкость,

441

потому что заранее знала, что он меня выругает за Анд­

реева. Я чувствовала себя очень утомленной: последние

недели мы много репетировали, играли каждый вечер.

Несмотря на удачный спектакль, на успех Мейерхольда,

который нас очень радовал, к концу вечера я как-то вы­

дохлась. На другой день совершенно неожиданно полу­

чила от Блока письмо: 37

Многоуважаемая и милая Валентина Петровна.

Пожалуйста, простите меня за то, что я говорил. Я сам

знаю, что нельзя говорить так при чужих. Хочу сказать

Вам несколько слов в объяснение, а не в оправдание

себя, так как чувствую себя виноватым. Я знаю, что

Вы не чувствуете теперь Леонида Андреева, может быть,

от усталости, может быть, оттого, что не знаете того по­

следнего отчаяния, которое сверлит его душу. Каждая

его фраза — безобразный визг, как от пилы, когда он

слабый человек, и звериный рев, когда он творец и ху­

дожник. Меня эти визги и вопли проникают всего, от

них я застываю и переселяюсь в них, так что перестаю

чувствовать живую душу, становлюсь жестоким и нена­

видящим всех, кто не с нами (потому что в эти мгнове­

ния — я с Л. Андреевым — одно, и оба мы отчаявшиеся

и отчаянные). Последнее отчаяние мне слишком близ­

ко, и оно рождает последнюю искренность, притом, мо­

жет быть, вывороченную наизнанку. Так вот, простите.

Мне хочется, чтобы Вы знали, как я отношусь к Вам.

Может быть, я в Вас бичую собственные пороки. Мне

хочется во всем как можно больше правды. Пожалуйста,

выругайте меня и простите.

Целую Вашу руку.

Искренно любящий Вас Александр Блок.

Письмо это меня удивило, тронуло, обрадовало, про­

должает радовать до сих пор. До него я не знала раз­

мера дружеских чувств Александра Александровича ко

мне. «Жизнь Человека» мы сыграли при полных сборах

десять раз, и сезон кончился. Постом часть труппы уеха­

ла с В. Ф. Коммиссаржевской гастролировать с ее ста­

рым репертуаром. Уехали Волохова и Мунт. Вера Ива­

нова отправилась играть в Тифлис. Я собиралась ехать

отдохнуть к своим, а до того еще меня пригласили к себе

в Куоккала Мейерхольды.

442

Там было тихо, зима кончилась, но было еще очень

снежно. Мы ходили на лыжах в молчаливый хвойный

лес. Мейерхольд, уставший от бурного сезона — борьбы,

успехов и провалов — был тоже молчалив. Однажды я от­

правилась в Петербург. Там меня встретили с обычным

доброжелательством, и я остановилась у Блоков, а в

Куоккала только приезжала изредка.

Блок любил ходить один по городу: «Я один, я в

толпе, я как все...». Скорбно звучат стихи этой весны.

Далекий гул, предвещавший раннюю кончину, слышит

уже поэт. Но, должно быть, для того, чтобы скрасить

поэту «минуты, мелькнувшие наяву» 38, ему была дана

веселость, которая неожиданно била освежающим клю­

чом сейчас же после мучительных дум и предчувствий.

Я уже говорила, что двойник Александра Блока не хо­

тел знать ни об ответственности, ни о страдании, ни о

неизбежном. Ему-то и было «сладко тихое незнанье о

дальних ропотах земли» 39. Он шутил без горечи, без

иронии. Александр Александрович был остроумен в эту

весну, как никогда. Мы много времени проводили вместе

с ним и Любой, и нам было неизменно весело втроем.

Откуда-то появился маленький мячик. Однажды мы за­

бавлялись им целый день — цепь веселых слов соединяла

полеты мячика. Помню, я бросала его об стену. Блок

стоял, опершись на кресло: он держал папиросу в руке,