Патрик у нас очень сложный мальчик, он требует по крайней мере моего полного внимания. Образ нашей жизни, при которой он вырос, на пользу ему не шёл, он очень повреждённый ребёнок, и ему необходима моя полная отдача и концентрация, чего я не могла дать в нашем доме. Ребёнок был абсолютно один, уткнувшийся в компьютерную приставку, ему не с кем было поговорить. Так что наш разъезд по отдельному жилью на него произвёл положительный эффект — он стал быстро развиваться по направлениям, совершенно раньше не проявлявшимся. Мама стала нормальной, такой, какую имел когда-то Джейк, а не вздрюченной, взмыленной, вечно в дурном расположении духа стервой. Патрику надо дать столько любви и внимания, сколько мы ему задолжали с каждым жителем нашего приюта, всегда откладывая его интересы на потом. Я думаю, его злость на тебя быстро пройдёт, он тебя очень нежно любит и очень к тебе привязан. Будете встречаться, общаться, будешь его баловать — для него это важно, и он этого хочет. Я уверена, что всё у тебя получится, и ты снова встанешь на ноги финансово, тогда и посмотришь, что можешь ему дать, что может быть для него лучше: школа или занятия с репетиторами, или что-то ещё.

С Джейком, я думаю, пройдёт по тому же сценарию. Он уже ждёт очереди к психологу через пару недель, выпустит там пар и придёт в более или менее адекватное состояние. С Энжелой вообще всё проще. Она давно уже живёт отдельной жизнью, и мы стали для неё важной, но в количественном эквиваленте незначительной частью жизни. Она взрослеет и в связи с новоприобретённой профессией медсестры приучилась анализировать, принимать профессиональную помощь, самостоятельно искать помощи в научных статьях. Это всё, так сказать, по поводу нашей семейной жизни.

По поводу общественной жизни я не могу быть так же уверена и высказывать какие-то свои соображения совершенно безапелляционно. Просто предположу.

Я думаю, священство тяготило тебя уже давно. Обоих регентов ты привёз, чтоб подстегнуть свой угасающий интерес к службе. Священство — это в первую очередь служба, конечно, а всем остальным может заниматься кто угодно. Первая регентша выполнила свою задачу и дала толчок к дальнейшей церковной жизни, но импульс угас очень быстро, и вторая оказалась очень неудачной попыткой, только разрушив всё, что ещё можно было спасти. А так как ты принял священство из-за меня, против меня оно и повернулось в первую очередь. И я тебя не виню. Ты тоже человек и ты не железный. Чтобы тянуть всё наше хозяйство со всеми разнообразнейшими злыми клоунами, с каждым их индивидуальным взбрыком и жить высокодуховной церковной жизнью, нужно быть титаном. Ни ты, ни я титанами не являемся. Это был просто вопрос времени, как быстро мы сломаемся. Ты и новые отношения завёл так быстро, чтобы отсечь возможность возвращения в сан, ты устал. Сломался в одной сфере, я в другой. Странно, как мы вообще протянули так долго. Бог помогал.

Прости меня за слабость, за ревность и нетерпение к танцовщицам и стюардессам, я была не идеальной твоей опорой. Но хотя бы можно сказать, что сделано было в общей сложности больше, чем кем бы то ни было. Накал страстей, событий и потоки людей для меня были невыносимы. Я, как и была, осталась спаточным зайцем, боящимся людей, любящим тишину, созерцание, закрытый мир моей семьи — мужа и детей. Я и муж постоянно измотаны, старшие дети разбежались, младший — беспризорник.

Я держалась, пока могла. С тобой жизнь всегда очень яркая, наполненная событиями, людьми, новыми проектами, планами, но у меня просто уже нет на это сил. Прости. Если тебе нужна будет какая-нибудь помощь с теми, кто остался, я помогу. Я и так с ними встречаюсь и вожусь. Если надо привезти продукты или кого-нибудь куда-нибудь свозить, я сделаю, в рамках, конечно, своей занятости.

Ну вот, наверное, и всё, что я хотела тебе сказать. Все остальные аспекты для меня менее существенны.

Я хочу повторить, что я тебя люблю, и дети тоже, и всегда будем любить. Прошу простить за боль, которую я причинила тебе своей неразумностью и неумением разговаривать — для этого мне надо время и пространство, которого у меня на тот момент не было. Я уверена, что у тебя будет всё отлично и что ты всегда по-доброму будешь относиться и к детям, и ко мне, что у тебя будет удачный второй брак, ты будешь успешен, а значит, и счастлив. Успех для тебя имеет первоочередное значение, будь то бизнес или церковь. Твоя избранница, опытная, здоровая, детьми не обременённая, шанс не упустит, сделает всё, чтобы ваша совместная жизнь состоялась. Между нами предлагаю оставить дружбу, совместную любовь к детям, взаимопомощь — всё как всегда. В сущности, ничего и не изменилось базисно.

Я очень надеюсь, что не раню тебя ещё раз, не сержу и не раздражаю. Этого совсем в моих планах не было. Прости, если что-то не так сказала, это только моё видение ситуации, и я не настаиваю именно на ней. Я была совершенно искренна, никаких игр и подводных планов, у меня есть чем заняться, кроме этого.

В предыдущей главе так всё было замечательно! Но вот и пример двойственной сущности Эльзы. В какой-то момент Герберт написал ей, что недоволен тем, что его визиты не имеют смысла. Патрик играл в страшные игры и не обращал на него внимания.

— Что поделать, он сам не хочет видеться с тобой, — пояснила Эльза.

— Ты, по сути, лишила меня родительских прав! Это, в конце концов, незаконно.

— Ах, ты хочешь по закону? — с яростью ответила Эльза. Она давно хотела вовлечь его в судебную тяжбу, потому что ей полагался бесплатный адвокат, а Герберта бы это разорило окончательно. Да что уж говорить, его и разорить было невозможно, потому что он и так остался ни с чем. Едва хватало на жизнь.

— Я готова к битве, — гордо заявила Эльза и тут вывалила на Герберта такое количество грязных планов против него, что он захлебнулся.

— Меня больше нет, — чётко сказал он. Эльза продолжала ещё что-то добавлять. И Герберт повторил несколько раз: «Меня больше нет».

Сначала Эльза опасалась, что Герберт начнёт атаку, но, когда поняла, что он действительно решил исчезнуть из её жизни, принялась говорить всем знакомым и членам семьи, что Герберт заявил, будто они для него умерли.

Герберт исправно платил минимально положенные алименты, хотя Эльза принимала их неохотно.

Так прошло полгода, пока адвокат Эльзы не прислал документы на развод. Там закреплялся минимальный размер алиментов и значилось, что Эльза ни при каких обстоятельствах, даже в случае «катастрофических проблем», не попросит у него помощи. «Мне от него ничего не нужно!» — повторяла она.

— Обычно те, кому от нас «ничего не нужно», отбирают у нас всё, — возражал Герберт.

Герберт был поражён, что через полгода градус ненависти к нему не уменьшился, а повысился!

Но тут был вовлечён адвокат. От матери требовалось поддерживать в Патрике желание видеться с отцом. В противном случае суд ни за что не отдаст все права на ребёнка матери.

Герберт всё подписал, понимая, что за сердце ребёнка надо бороться не в суде. Единственное, чего он потребовал: чтобы его письмо к сыну было зачитано мальчику психологом или кем бы то ни было, но не Эльзой.

Герберт писал:

«Мой милый Патрик!

Очень скучаю по тебе и хочу тебя увидеть. Я помню, как мы веселились вместе и что я провёл всю твою жизнь рядом с тобой, пока твоя мать не забрала тебя от меня. Я люблю тебя так, как отец может любить своего сына.

Мне очень жаль, что мы с твоей мамой оформляем развод. Я никогда не хотел разлучаться с твоей мамой. Я любил её всю жизнь. Я встретил её, когда был всего на семь лет старше, чем ты сейчас! Это была исключительно её инициатива — расстаться со мной. Всё произошло к моему полному удивлению, и я чуть не умер. Даже сейчас я думаю, что это всего лишь плохой сон, я проснусь и увижу, что ничего не случилось. Но реальность такова, что сломанное не починишь.

Образ жизни, который мы вели в течение девяти последних лет с приютом в нашем доме, активно поддерживался твоей мамой большую часть времени, и ты должен знать и понимать, что за этой идеей стоял не только я.