себе почетного места в свете, более на эффектные слова и поступки, чем на

содержание и достоинство их, Тургенев ни о чем другом не думал, как о разборе

явлений, полученных им путем опыта и наблюдений, как о превращении их в свое

умственное добро — и при этом разборе обнаружил качества мыслителя, поэта и

психолога, поразившие его преждевременных биографов. Так, между прочим, из

близких и дружелюбных сношений с разнородными слоями общества, не

исключая и тех, которые стояли у наших кругов на index, считались слоями

отверженными и недостойными внимания, возникла у Тургенева та, смею

выразиться, нужда справедливости по отношению к людям и — как необходимая

ее окраска— то благорасположение к ним, которые составили ему другую и уже

более верную репутацию — чрезвычайно симпатического, доброжелательного и

много понимающего человека в нашем русском мире.

Очень скоро Тургенев сделался на целый литературный период

излюбленным человеком этого многосложного русского мира, который признал в

нем свое доверенное лицо и поручил ему ходатайство по всем своим делам. А

дела эти все были невещественного свойства и состояли преимущественно в

239

отыскивании прав на сочувствие к нравственным и умственным представлениям

русского мира. Тургенев оказался не ниже задачи. Почти с самого начала

литературного поприща он успел открыть в простом народе целый строй

замечательных представлений и своеобычной морали, что особенно было ценно, так как дело тут шло о робком и застенчивом классе общества, который не умеет, да и вообще не любит говорить о себе и про себя. Перенося ту же пытливость

анализа на другие классы общества, Тургенев сделался в России летописцем и

историком умственных и душевных томлений всего своего времени по

разрешению настоятельных запросов пробужденной мысли, очнувшегося ума и

сердца, которые не знали покамест, как найти для себя выход и что с собой

делать. В сущности, вся литературная деятельность Тургенева может быть

определена как длинный, подробный и поэтически объясненный реестр идеалов, какие ходили по русской земле между разнородными слоями ее образованного и

полуобразованного населения в течение 30 лет и посреди обычной обстановки

жизни и суровых условий существования, в которых она вращалась. Тургенев

открыл особенное творчество на Руси, творчество в области идеалов, и как бы

мечтательны, молоды, печальны ни были на вид эти идеалы, какой бы характер

частного домашнего дела, единичных, разрозненных стремлений мысли и чувства

ни носили они на себе,—поучительная сторона их заключалась в разновидности с

тем, чем русская жизнь тогда особенно кичилась и что обыкновенно производила.

Но внутренний смысл всяких идеалов, даже и самых скромных, так

привлекателен и обладает такой силой возбуждать внимание и сочувствие, что на

нем останавливаются подчас и умы, далеко ушедшие по лестнице научного и

гражданского развития. Идеалы вообще есть семейное добро всего образованного

человечества, а при этом часто случается, что и незначительная вещь становится

дорогой по воспоминаниям и мыслям, с нею связанным. Вот почему

единогласное, почти восторженное одобрение, каким были встречены на Западе

рассказы Тургенева, объясняется,— кроме мастерства изложения, ему

свойственного и удивившего искушенный художнический вкус Европы, кроме

любопытства, возбужденного картинами неизвестной, своеобычной культуры,—

еще и тем, что рассказы эти поднимали край завесы, за которой можно было

усмотреть тайну духовной и общечеловеческой производительности у новых, чуждых людей, работу их сознания и страдающей мысли. Мы слышали в

последнее время, что старый Гизо, прочитав «Гамлета Щигровского уезда»

Тургенева, увидал в этом рассказе такой глубокий психический анализ

общечеловеческого явления, что пожелал познакомиться и лично поговорить о

предмете с его автором. Мнения философа и критика Тэна, а также и Ж. Занда о

рассказе «Живые мощи» известны. Последняя писала автору: «Nous tous, nous devons aller a I'ecole chez vous» [307]. Уже не говорю о рецензенте и историке

беллетрических произведений Германии, Юлиане Шмидте, который провозгласил

Тургенева королем современной новеллы. Трудно и пересчитать все

симпатические отзывы иностранцев о деятельности нашего романиста [308].

Тургенев не изменил качествам своего творчества и тогда, когда позднее

вывел перед публикой типы и образы смелого отрицательного характера: и на

этих холодных физиономиях лежат еще огненные следы какого-то давнего

240

прохода по ним тех же волнений, катастроф и падений, какие вызывались

идеальными стремлениями у людей предшествовавшей эпохи вообще. По всей

справедливости Тургенева можно бы было назвать искателем душевных кладов, таящихся в недрах русского мира, и притом искателем, обладающим

необманчивыми приметами для добывания их: он разрыл многое множество

существований с целью получить вещественное свидетельство о той идее, idee fixe, которая их питает и служит путеводной звездой в жизни, и никогда не

удалялся с пустыми руками от работы, вынося если не цельные дорогие

психические откровения, то в крайнем случае зачатки и пробы идеальных

созерцаний. Все это и сделало его толкователем своей эпохи, а вместе с тем и

первоклассным писателем в отечестве и за границей. Полное развитие, однако же, всех творческих приемов Тургенева, не пренебрегавших и раздражающими

красками, жесткими словами, ядовитыми намеками для определения грубой, пошлой, обычной русской действительности и открывавших в то же время

теплые, целительные струи, какие просачиваются в этой же самой

действительности,— все это творчество, говорю, тогда лежало еще впереди.

Тургенев еще только собирал для него материалы.

И. С. Тургенев остался за границей во Франции и по отъезде Белинского

восвояси. Он жил почему-то довольно долго в провинции (в Brie, и чуть ли не

замке Ноган, поместье Ж. Занд) [309], а когда наезжал в Париж, то довольно

рассеянно прислушивался к толкам соотечественников, интересуясь не столько

предметами, которые их занимали, сколько проявлением их характеров, психическими основами их мнений, причинами, которые определили у них тот

или другой выбор доктрин и созерцаний. Изучение лица стояло у него всегда на

первом плане; убеждения ценились не столько по своему содержанию, сколько по

свету, какой они бросают на внутреннюю жизнь человека. Черту эту он разделял с

большинством художников и вообще с психологами по природе. Художником и

психологом был он и по отношению к самому себе. Двойной анализ —

эстетический и моральный, какому стал он рано подвергать самого себя, под

конец переработал всю его нравственную физиономию, потушив суету пустых

исканий, погоню за напускными чувствами и волнениями, необходимыми для

эфемерных триумфов. Европейская жизнь много помогла ему в этом труде над

собой. Вообще говоря, Европа была для него землей обновления: корни всех его

стремлений, основы для воспитания воли и характера, а также и развития самой

мысли заложены были в ее почве и там глубоко разветвились и пустили

отпрыски. Понятно становится, почему он предпочитал смолода держаться на

этой почве, пока совсем не утвердился на ней. Немало упреков от

соотечественников вынес он на веку своем за это предпочтение, казавшееся им

обидным; некоторые из них видели тут даже отсутствие национальных

убеждений, космополитизм обеспеченного человека, готового променять

гражданские обязанности свои на комфорт и легкие потехи заграничного

существования и проч. и проч. Ни водном из взводимых на него преступлений

Тургенев, конечно, не провинился, да ими и не мог провиниться человек, литературная деятельность которого,— то есть, другими словами, вся задача