обнаружилось, что он уже давно работает над собою. Порывы фантазии, жажда

говора вокруг его имени, безграничная свобода языка и поступка — все

приходило в нем или складывалось на наших глазах в равновесие. Ни одному из

опасных элементов своей психической природы он уже не позволял, как бывало

прежде, вырваться стремительно наружу и потопить на время в мутной волне

своей лучшие качества его ума и сердца. Может быть, это было произведение

годов, пережитых Тургеневым; может быть, приобретенный опыт и воля

действовали при этом механически, безотчетно, в силу одного своего тяготения к

добру и истине. Как бы то ни было, преобразование Тургенева свершилось без

труда и само собой: ему не предстояло никакой работы для выбора новых

материалов морали и постройки из них своего созерцания, никаких аскетических

элементов для замены старых верований, ничего, что могло бы коверкать его

природу и насиловать его способности. Оно произошло просто и натурально, благодаря одному наблюдению за собою и упразднению того потворства дурным

инстинктам, которое вошло у него в привычку. Лучшие материалы для реформы

лежали с детства в нем самом, лучшие верования жили с ним от рождения; стоило

только их высвободить от помех и уз, наложенных невниманием к самому себе.

Но зато с тех пор, как воссияла для Тургенева звезда самообразования и

самовоспитания, он шел за ней неуклонно в течение 30 лет, поверяя себя

каждодневно, и достиг того, что на могиле его сошлось целое поколение со

словами умиления и благодарности как к писателю и человеку. Не вправе ли были

мы сказать, что редкие из людей выказали более выдержки в характере, чем он?..

284

Дрезден. Декабрь 1883.

Шесть лет переписки с И.С. Тургеневым 1856-1862

I

В 1856, то есть в год появления «Рудина» — с чем связывают поворот в

жизни самого автора,— начинаются и частые отлучки Тургенева за границу [358].

С переменой царствования наступила и льготная пора для русских

путешественников, которые высвобождены были от паспортных стеснений при

отъезде, считавшихся прежде нужными для благоденствия и устойчивости

порядка, что еще от времени до времени многими повторяется и теперь. Отмена

формальностей при добывании паспорта, объявленная в эпоху коронации имп.

Александра II, не могла касаться вполне Тургенева: он состоял еще под

присмотром полиции, и для него требовалось соблюдение старых порядков

ходатайства и особого разрешения. Много помог ему выпутаться из хлопот

егермейстер Иван Матвеевич Толстой (впоследствии граф) своим влиянием [359].

Человек этот оказывал несомненные знаки личного расположения и внимания к

Тургеневу, сопровождаемые, однако, по временам выговорами и замечаниями, когда последний слишком легко и свободно относился к его словам и

наставлениям. Так, однажды, приглашенный И. М. Толстым на охоту и дав ему

слово, Тургенев не почел за нужное обременять себя исполнением обещания и на

другой же день получил от Толстого записку с замечанием, что поступок этот

имеет вид и характер грубой неучтивости, которая, может статься, и находится в

привычках автора, но которую не следует прилагать ко всякому.

Около того же времени мы имеем первое письмо Тургенева с дороги. Он

внезапно уехал в Москву из Петербурга, вызванный издателем «Русского

вестника», г. Катковым. Письмо это довольно любопытно. Оно рисует начало

большой распри между писателем и журналистом, не упраздненной и смертию

одного из них.

«Москва , 16 января 1856 г.

Любезный П. В. Я приехал сюда, хотя не с бронхитом, однако с

расстроенной грудью и поселился у милейшего И. И. Маслова, в удельной

конторе, на Пречистенском бульваре. Но оказывается, что я мог еще с неделю

оставаться в Петербурге, потому что г-н редактор «Русского вестника», вытребовавший мою повесть 6 недель тому назад, не отвечавший ни слова на мои

четыре письма, даже на последнее письмо, в котором я извещал его о моем

отъезде и спрашивал о положении этого набора,— велел мне вчера сказать, что

моя рукопись только в будущую середу поступит ко мне в корректуре. Вот как

следует учить сотрудников, чтобы они не забывались: Некрасов и Краевский

никогда не достигали такой олимпийской высоты неделикатности, не заставляли

285

больного человека скакать за 600 верст и т. д. Поделом мне! По слухам, повесть

моя признана редакцией «Русского вестника» «образчиком нелепой бездарности».

В таком случае, кажется, было бы лучшее возвратить ее автору. А впрочем, все

это пустяки» [360].

Известно, что большая часть крупных ссор начиналась с подобных же

пустяков. Дело, однако же, на этот раз уладилось. Нельзя же было предположить, что редакция такого органа, каким был тогда «Русский вестник», обозвала

прелестный рассказ Тургенева «Фауст», — ибо о нем идет дело,— образчиком

бездарности, а между тем неверный и преувеличенный слух об этом отзыве, если

не породил, то укрепил раздражение автора [361]. Возвратясь в Петербург, так как

более десяти дней он не располагал быть в отсутствии, и известив о том г.

Каткова, Тургенев бросил корректуру, прибавляя в том же вышеприведенном

письме: «Пусть они распоряжаются, как им угодно!» В Петербурге он отдал свой

рассказ в «Современник», где тот и появился в 10-й книжке журнала: «Фауст, рассказ в девяти письмах» («Современник», 10-я книжка, 1856). Но и этого мало.

В объявлении об издании журнала в следующем 1857 году редакторы

«Современника» извещали, что четыре первоклассных литератора, во избежание

неудобств конкуренции, согласились печатать свои произведения исключительно

в журнале «Современник». Имена этих четырех исключительных сотрудников

действительно явились с 1-го № журнала на 1857 на его обложке: это были Д. В.

Григорович, А. Н. Островский, гр. Л. Н. Толстой и И. С. Тургенев. Конвенция

продолжалась, однако, недолго, и один шутник, подозревавший ее

происхождение, конечно, имел право сказать, что на пороге «Современника»

возвышаются четыре загадочные и молчаливые сфинкса. Она была нарушена в

следующем же 1858 году одною из сторон. Тургенев именно послал тогда письмо

из-за границы в «Атеней», затем в 1859 году напечатал «Обед в обществе

английского литературного фонда» в «Библиотеке для чтения», а в 1860. году

предоставил тому же «Русскому вестнику», с которым так недавно поссорился, третью социальную свою повесть «Накануне».

«Русский вестник» отвечал на объявление-манифест «Современника»

чрезвычайно вежливо и уклончиво, сваливая вину непоявления в его журнале

повести «Призраки» (это «Фауст» в «Современнике») [362] на медленность и

задержки в корректурных исправлениях со стороны самого автора ее и прибавляя, что и он, с своей стороны, отказывается от сотрудничества людей, готовых

смущаться всякими случайностями и затруднениями издания и строить на них

далекие и несправедливые соображения.

Возвращение Тургенева в Петербург пришлось как раз к появлению первой

части «Рудина» в запоздавшей январской книжке «Современника» 1856 года.

Вторая часть напечатана была в следующей книжке. Здесь будет уместно

привести любопытное примечание, встреченное нами в черновой тетради

Тургенева, содержащей «Рудина». Повесть была первоначально озаглавлена:

«Гениальная натура», что потом было зачеркнуто, и вместо этого рукой Тургенева

начертано просто: «Рудин». Затем оказывается, что роман создан и написан в

1855 году в деревне и притом в весьма короткий срок—7 недель. Примечание