кабалы, в которую попал и которая продолжалась долее, чем можно было терпеть, чего Некрасов, с своей стороны, никак не хотел понять [397].

Но оставалась еще публика. С ней надо было обращаться осмотрительнее. В

последнее время «Современник», благодаря искусству своей редакции, получил

громадное влияние и распространение. По голосу его уже с 1858 года стали

формироваться в литературе мнения и убеждения, которые следовало беречь и не

возмущать никаким подобием мелкого расчета. Все шло по-прежнему тихо и

прилично. Знаменитая, более остроумная и блестящая, чем неотразимо

убедительная речь Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот», сказанная им в январе 1860

года на вечере литературного фонда, явилась, по обыкновению, на страницах

«Современника» [398]. Почти вслед за нею Тургенев еще побывал в Москве, повторив свою речь тоже на вечере литературного фонда; добился еще для А. Н.

Островского позволения публично прочесть отрывок из комедии «Свои люди —

сочтемся», которая много возмущала петербургскую цензуру и дозволена была

московскою без особого затруднения. Тургенев выслал в комитет литературного

фонда, как результат устроенного им чтения, 1220 р. 50 к., прибавляя: «Комитет

должен быть доволен мною». По возвращении в Петербург он прожил еще там до

мая месяца и уехал, как назначал сам, сперва в Париж. Русская переписка наша

тоже прекратилась или перешла на иностранную почву, ибо спустя месяц и я

уехал в Италию. Между тем приближалось для «Современника» время подписки, и являлась необходимость объяснять читателям, почему один из четырех главных

сотрудников журнала удалился вовсе из редакции. Надо было подготовить умы к

известию о разрыве, и дело началось издалека запоздалым разбором «Рудина», поразившим и огорчившим автора романа. Я убедился в этом из парижского

письма Тургенева, полученного в Петербурге 8 октября 1860 года, когда я уже

опять был дома. Письмо гласило:

«Париж. 12 октября н. с., 1860.

...Скажу вам несколько слов о себе. Я нанял квартиру в Rue de Rivoli, 210, и

поселился там с моей дочкой и прекраснейшей англичанкой-старушкой, которую

бог помог мне найти. Намерен работать изо всех сил. План моей новой повести

готов до малейших подробностей — и я жажду за нее приняться [399]. Что-то

выйдет—не знаю, но Боткин, который находится здесь... весьма одобряет мысль, которая положена в основание. Хотелось бы кончить эту штуку к весне, к апрелю

месяцу, и самому привезти ее в Россию. «Век» должен считать меня в числе своих

306

серьезнейших неизменных сотрудников. Пожалуйста, пришлите мне программу, а

я в свободные часы от моей большой работы буду писать небольшие статейки, которые постараюсь делать как можно интереснее [400].

Спасибо, батюшка, за книги... И за 40 руб., данных беспутному

двоюродному братцу,—благодарю. «За все, за все тебя благодарю я». Этот

сумасшедший брандахлыст, прозванный у нас в губернии Шамилем, прожил в

одно мгновение очень порядочное имение, был монахом, цыганом, армейским

офицером, а теперь, кажется, посвятил себя ремеслу пьяницы и попрошайки (см.

рассказ Тургенева от 1881 года «Отчаянный»). Я написал дяде, чтобы он призрел

этого беспутного шута в Спасском. Что же касается до 100 р. сер., пусть вам

заплатят издатели «Века», а я им это заслужу ранее месяца.

Сообщите прилагаемую записку Ив. Ив. Панаеву. Если бы он хотел узнать

настоящую причину моего нежелания быть более сотрудником «Современника», попросите его прочесть в июньской книжке нынешнего года, в «Современном

обозрении», стр. 240, 3-я строка сверху, пассаж, где г. Добролюбов обвиняет

меня, что я преднамеренно из Рудина сделал карикатуру, для того чтобы

понравиться моим богатым литературным друзьям, в глазах которых всякий

бедняк мерзавец. Это уже слишком—и быть участником в подобном журнале уже

не приходится порядочному человеку [401].

Пристройте, то есть помогите пристроить через Егора Ковалевского

(которому кланяюсь дружески) Марковича (мужа г-жи Марко Вовчок).

Жена его здесь, не совсем здорова и грустит. Но это пройдет, и она

оправится. А главное, она без гроша. Хотя муж ей посылать не будет, но если у

него будет порядочное жалованье, так он по крайней мере не будет ее грабить

Макаров еще здесь, но скоро возвращается.

Бедный, благородный Николай Толстой скончался в Hyeres'e. Его сестра там

зимует, и Лев Николаевич еще там.

Ну, прощайте. Целую вас в уста сахарные и жду ответа. Кланяйтесь всем

приятелям... Что делает бедный (Я. П.) Полонский. (У Полонского скончалась в

это время первая его жена.) Преданный вам И. Т.».

* * *

Характеристика Рудина была предшественницей характеристики Базарова, которую сделал другой рецензент в разборе «Отцов и детей», тоже напечатанном

в «Современнике» [402].

Полунасмешливая, полувызывающая записочка Тургенева к И. И. Панаеву

была следующего содержания:

«1 (13) октября I860.

Любезный Иван Иванович. Хотя, сколько я помню, вы уже перестали

объявлять в «Современнике» о своих сотрудниках и хотя, по вашим отзывам обо

мне, я должен предполагать что я вам более не нужен, однако, для верности, прошу тебя не помещать моего имени в числе ваших сотрудников, тем более что у

307

меня ничего готового нет и что большая вещь. за которую я только что принялся

теперь и которую не окончу раньше будущего мая, уже назначена в «Русский

вестник».

Я, как ты знаешь, поселился в Париже на зиму. Надеюсь, что ты здоров и

весел, и жму тебе руку. Преданный тебе Ив. Тургенев. Париж, Rue de Rivoli, 210»

[403].

Письмо осталось в моих бумагах. Я не отослал его по адресу из одного

соображения; при разгоравшейся ссоре не следовало подкладывать еще дров и

раздувать пламя. Но я ошибся. Редакция «Современника» решилась довести дело

до конца. В объявлении о подписке и в особой статье она сообщала подписчикам

своим, что принуждена была отказаться от участия и содействия автора «Записок

охотника» по разности взглядов и убеждений и уволить его от сотрудничества в

журнале [404]. Удар был верно рассчитан. Он возмутил Тургенева, имевшего все

доказательства противного, возмутил более, чем все выходки «Свистка», образовавшегося при журнале, более чем всякие другие уколы, рассеянные на

страницах журнала, как, например, тот, где говорилось о модном писателе, следующем в хвосте странствующей певицы и устраивающем ей овации на

подмостках провинциальных театров за границей. Тургенев решился публично

опровергнуть такое известие, и вот что говорит он в своей статейке по поводу

«Отцов и детей» (1868—1869) (см. посмертное издание 1883 года, стр. 118):

«Друзья мои, не оправдывайтесь никогда, какую бы ни взводили на вас клевету; не старайтесь разъяснить недоразумения, не желайте — ни сами сказать, ни

услышать последнее слово. Делайте свое дело, а то все перемелется... Пусть

следующий пример послужит вам в назидание; в течение моей литературной

карьеры я только однажды попробовал «восстановить факты». А именно: когда

редакция «Современника» стала в объявлениях своих уверять подписчиков, что

она отказала мне по негодности моих убеждений (между тем как отказал ей я, несмотря на ее просьбы — на что у меня существуют письменные

доказательства), я не выдержал характера, я заявил публично, в чем было дело, и, конечно, потерпел полное фиаско. Молодежь еще более вознегодовала на меня...

«Как смел я поднимать руку на ее идола! Что за нужда, что я был прав? Я должен