был молчать». Этот урок пошел мне впрок...» [405]

Но если Тургенев каялся в своем вмешательстве в дело, касавшееся до него

лично, то еще в сильнейшей степени раскаивался и Некрасов в том, что начал его

так смело и решительно. Правда, что, благодаря необыкновенной даровитости

своих главных журнальных сотрудников и приобретенной ими чрезвычайной

популярности, он торжествовал долгое время победу на всех пунктах. Но все это

не мешало Некрасову сознавать грехи своей полемики. Когда составитель краткой

биографии Тургенева, приложенной к I тому посмертного издания его сочинений

1883 года, указал Некрасову еще в 1877 году, незадолго до его смерти, некоторые

черты этой полемики, то получил от него в извинение замечание, будто он тут без

вины виноват и, находясь на охоте, не думал вовсе о статьях «Современника». Не

знаем, насколько подобное оправдание может быть принято от редактора

влиятельного журнала, знаем только, что обращение к подписчикам состоялось с

308

его согласия и под его влиянием. Гораздо откровеннее был Некрасов со мной

лично, когда однажды, возвращаясь поздно ночью от кого-то, он мне неожиданно

сказал: «Я вас уважаю особенно за то, что вы не сердитесь, как другие, за выходки

«Свистка» против наших литераторов. Могу вас уверить, что я серьезно думаю

положить им конец». Но «Свисток» процветал и после того еще пуще, кажется, чем прежде. Несколько дней спустя после замечания Некрасова он сам приехал

утром ко мне и целый час говорил в кабинете о постоянном присутствии образа

Тургенева перед глазами его днем и особенно ночью, во сне, о том, что

воспоминания прошлого не дают ему, Некрасову, покоя и что пора кому-нибудь

взяться за их примирение и тем покончить эту безобразную (так он выразился) ссору [406]. Но Тургенев уже не походил на человека, с которым легко

помириться по слову постороннего, третьего лица. Когда я передал ему в письме

весь происходивший у нас разговор, он отвечал ссылкой и указанием на новую

выходку против него в «Современнике» и более не заикался о предмете. Говоря

вообще, никто яснее Некрасова не видел собственных проступков и прегрешений

и никто не следовал так постоянно по раз выбранному пути, хотя бы и

осуждаемому его совестью. Это была странная настойчивость, которую подчас он

старался искупить великодушием и готовностью на многочисленные жертвы.

Можно сказать, что он всю жизнь состоял под настоятельной потребностью

самоочищения и искупления, не исправляясь от грехов, в которых горячо каялся.

Примирение между врагами произошло только тогда, когда Некрасов уже одной

ногой стоял в гробу.

Второй эпизод из жизни Тургенева, немало огорчавший его, относится к

тому же времени — литературное недоразумение с романистом-художником

Иваном Александровичем Гончаровым — не заслуживал бы и рассказа, если бы

не авторитетные имена обоих участников этого спора. Впрочем, мы ограничимся

только передачей третейского суда, потребованного Тургеневым, который во всем

этом деле усмотрел намерение объявить успех «Дворянского гнезда» и

«Накануне» приобретенным неправильно. Дело, без сомнения раздутое

услужливыми приятелями, заключалось в следующем. По возвращении из

кругосветного своего путешествия или даже и ранее того И. А. Гончаров прочел

некоторую часть изготовленного им романа «Обрыв» Тургеневу и рассказал ему

содержание этого произведения. При появлении «Дворянского гнезда» Тургенев

был удивлен, услыхав, что автор романа, который впоследствии явился под

заглавием «Обрыв», находит поразительное сходство сюжетов между романом и

его собственным замыслом, что он и выразил Тургеневу лично. Тургенев в ответ

на это, согласно с указанием И. А. Гончарова, выключил из своего романа одно

место, напоминавшее какую-то подробность — и «я успокоился»,— прибавляет

И. А. Гончаров в объяснительном письме к Тургеневу. С появлением «Накануне»

произошло то же самое. Прочитав страниц 30 или 40 из романа, как говорится в

письме И. А. к Тургеневу от 3 марта 1860 года, он выражает сочувствие автору:

«Мне очень весело признать в вас смелого и колоссального артиста».— говорит

он, но вместе с тем письмо заключало в себе и следующее:

«Как в человеке ценю в вас одну благородную черту — это то радушие и

снисходительность, пристальное внимание, с которым вы выслушиваете

309

сочинения других, и, между прочим, недавно выслушали и расхвалили мой

ничтожный отрывок все из того же романа, который был вам рассказан уже давно, в программе». Вслед за письмом стали распространяться и расти в Петербурге

слухи, что оба романа Тургенева суть не более как плагиат неизданной повести

Ивана Александровича. Эти слухи, разумеется, скоро дошли до обоих авторов, и

на этот раз Тургенев потребовал третейского суда. И. А. Гончаров соглашался

подчиниться приговору такого суда на одном условии, чтобы суд не обратился к

следственной процедуре, так как в последнем случае юридических доказательств

не существует ни у одной из обеих сторон, и чтобы судьи выразили свое мнение

только по вопросу, признают ли они за ним, Гончаровым, право на сомнение, которое может зародиться и от внешнего, поверхностного сходства произведений

и помешать автору свободно разработывать свой роман. На одно замечание

Тургенева Гончаров отвечал с достоинством: «На ваше предположение, что меня

беспокоят ваши успехи — позвольте улыбнуться, и только». Эксперты, после

выбора их, собрались наконец 29 марта 1860 в квартире И. А. Гончарова — это

были: С. С. Дудышкин, А. В. Дружинин и П. В. Анненков — люди,

сочувствовавшие одинаково обеим сторонам и ничего так не желавшие, как

уничтожить и самый предлог к нарушению добрых отношений между лицами, имевшими одинаковое право на уважение к их авторитетному имени. После

изложения дела, обмена добавлений сторонами замечания экспертов все

сводились к одному знаменателю. Произведения Тургенева и Гончарова как

возникшие на одной и той же русской почве должны были тем самым иметь

несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и

выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны. И. А. Гончаров, казалось, остался доволен этим решением экспертов. Не то, однако же, случилось с

Тургеневым. Лицо его покрылось болезненной бледностью; он пересел на кресло

и дрожащим от волнения голосом произнес следующее. Я помню каждое его

слово, как и выражение его физиономии, ибо никогда не видел его в таком

возбужденном состоянии. «Дело наше с вами, Иван Александрович, теперь

кончено; но я позволю себе прибавить к нему одно последнее слово. Дружеские

наши отношения с этой минуты прекращаются. То, что произошло между нами, показало мне ясно, какие опасные последствия могут являться из приятельского

обмена мыслей, из простых, доверчивых связей. Я остаюсь поклонником вашего

таланта, и, вероятно, еще не раз мне придется восхищаться им вместе с другими, но сердечного благорасположения, как прежде, и задушевной откровенности

между нами существовать уже не может с этого дня». И, кивнув всем головой, он

вышел из комнаты. Заседание наше тем самым было прекращено. Позже они

помирились, в 1864 — при похоронах одного из экспертов, именно А. В.

Дружинина. По время самой заупокойной обедни на Смоленском кладбище перед

раскрытым гробом журналиста произошло это примирение, которое, к

сожалению, все же не могло восстановить вполне прежних добрых их отношений.

Третий эпизод из жизни Тургенева касался уже весьма близкого к нему лица

— гр. Л. Н. Толстого, но об этом будет сказано ниже.

II

310