народа». Словом, знаменитая первая статья maid-speech (первое выступление

(англ.) Белинского отлично выражала тогдашнее интеллектуальное состояние

образованной молодежи, у которой все виды направлений жили еще как в

первобытном раю, обок друг с другом, не находя причин к обособлению и не

99

страшась взаимной близости и короткости. Связующим поясом была тут

одинаковая любовь к науке, свету, свободной мысли и родине. Можно уподобить

это состояние значительному водному бассейну, в котором будущие реки и

потоки мирно текут вместе до той поры, когда геологический переворот не

разделит их и не откроет им пути в противоположные стороны. Белинский

именно был тем подземным огнем, который ускорил этот переворот.

Немудрено, если придет кому-нибудь в голову спросить: стоит ли так долго

останавливаться на журнальной статейке, не совсем свободной от противоречий и

вдобавок еще с определениями, от которых потом отказался сам автор ее? Вопрос

легко устраняется, если вспомнить, что статья произвела необычайное

впечатление как первый опыт ввести историю самой культуры нашего общества в

оценку литературных периодов. Нужно ли говорить, как она была принята

молодыми умами в Петербурге, сберегавшими себя от заговора против

литературы [089], устроивавшегося перед их глазами? Для них она упраздняла

множество убеждений и представлении, вынесенных из школы. Протестующий

характер статьи и этом отношении был очень ясен не только для тех корифеев

партии «Библиотеки для чтения», о которых мы говорили, но и людям,

соглашавшимся со многими из ее положений, но не любившим видеть

бесцеремонное колебание преданий, да еще на основании чужих философских

систем. Таковы были Пушкин и Гоголь. И тот и другой были оценены весьма

благосклонно критиком, но сохраняли о нем почти всю жизнь упорное молчание.

Первый, по свидетельству самого Белинского, только посылал к нему тайно

книжки своего «Современника», да говорил про него: «Этот чудак почему-то

очень меня любит» [090]. Суждение второго мы сами слышали: «Голова

недюжинная, но у нее всегда чем вернее первая мысль, тем нелепее вторая».

Замечание касалось выводов, добываемых Белинским из своих эстетических и

философских оснований и о приложении этих выводов прямо и непосредственно

к лицам и фактам русского происхождения, хотя тот же Гоголь указывал позднее

на статьи Белинского о его собственной, гоголевской деятельности как на

образцовые по своей неотразимой истине и мастерскому изложению.

Итак, в Петербурге первая статья Белинского и все /следовавшие за ней

нашли отголосок всего более в тех молодых учителях русского языка и

словесности, которые созывались для казенных замкнутых училищ и корпусов, разраставшихся, по принятой системе, все более и более в исключительные

заведения для воспитания всего благородного русского юношества целиком. Не

то чтобы статья «Молвы» сразу упразднила официальную науку о литературе: последняя держалась долго, красовалась еще на экзаменах вплоть до

преобразования закрытых школ и корпусов, но, благодаря молодым учителям

этих заведений, а за ними и большей части наших гимназий, образовалась, с

появления статей Белинского, обок с утвержденной программой преподавания

русской словесности, другая, невидная струя преподавания, вся вытекавшая из

определений и созерцания нового критика и постоянно смывавшая в молодых

умах все, что заносилось в них схоластикой, педантизмом, рутиной, стародавними

преданиями и благонамеренной Прикрасой. Растительное действие этой

невидимой струи увеличивалось вместе с дальнейшим развитием критика, с

100

которого, можно сказать, персонал учителей и молодых людей вообще той эпохи

не спускал глаз, и, таким образом, имя Белинского было уже очень громко в среде

нарождающегося поколения, в школах и аудиториях, когда оно еще не

признавалось в литературных партиях, не ведалось добросовестно или ухищренно

одними, возбуждало презрительные отзывы других и не обращало никакого

внимания даже самих чутких стражей русского просвещения. Работа Белинского

и его воодушевленной мысли, искавшей постоянно идеалов нравственности и

высокого, философского разрешения задач жизни,— эта работа не умолкала, покуда сам он числился скромно в рядах русских второстепенных подцензурных

писателей и журнальных сотрудников. Для тогдашнего цензурного ведомства

первостепенными писателями долгое время были только одни редакторы

журналов—Сенковский, Греч, Булгарин, за исключением Пушкина и Гоголя, слишком уже ярко выступавших вперед. Чрезвычайным счастием должно

считаться то, что тогдашняя цензура не угадала в Белинском на первых порах

моралиста, который, под предлогом разбора русских сочинений, занят

единственно исканием основ для трезвого мышления, способного устроить

разумным образом личное и общественное существование. Впоследствии она

распознала в нем влиятельного писателя и всемерно старалась не допускать

применение его идей к историческим лицам и современности, но и при этом

способе понимания деятельности Белинского она отчасти все-таки продолжала

считать его, с голоса «Северной пчелы», за человека, производящего

преимущественно малопонятную, туманную чепуху, которая может быть терпима

по самой дикой своей оригинальности, становясь безвредной тем более, чем

сильнее и подробнее высказывается. Этому обстоятельству мы и обязаны

сохранением некоторых существенных положений и мыслей у Белинского, которые пробирались на свет под именем чудовищностей и нелепостей. Это же

обстоятельство поясняет многое в последующих явлениях общественной жизни

нашей, которые без того могут показаться странными, нежданными и

негаданными сюрпризами.

II

Я сошелся с Белинским в первый раз у А. А. Комарова, преподавателя

русской словесности во 2-м кадетском корпусе. Комаров занимал и квартиру в

зданиях корпуса.

Приезд Белинского в Петербург имел особенное значение, как уже было

сказано, для небольшого круга тогдашних молодых людей, которые в

литературном триумвирате О. И. Сенковского, Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина, выросшем на благодатной почве смирдинских капиталов, вконец ими

истощенных,— видели как бы олицетворение затаенного презрения к делу

образования на Руси, образец хитрой, расчетливой, но ограниченной

практической мудрости, а наконец—ловко устроенный план надувательства

благонамеренностью и патриотизмом тех лиц, которых нельзя было надуть

другим путем. Надо сказать, что это дело в три руки производилось с

замечательным искусством.

101

Неистощимое, часто дельное и почти всегда едкое остроумие Сенковского, глумившегося над русской quasi-наукой, старалось вместе с тем удалить всякую

серьезную попытку к самостоятельному труду и отравить насмешкой источники, к которым труд этот мог бы обратиться. Греч распространялся о разврате умов и

совестей в Европе, умиляясь зрелищем здорового нравственного состояния, в

каком находилась наша родина, а товарищ его беспрестанно указывал на те

тонкие струи яда и отравы, которые, несмотря на усилия триумвирата, все-таки

пробираются к нам из чужбины и извращают суждения публики о русских

писателях и русских деятелях вообще. Замечательно, что эти великие мужи

петербургской журналистики тридцатых годов иногда и ссорились между собою, не доходя, впрочем, до явного разрыва, но ссорились из-за права протекции над

писателями, которую каждый хотел иметь в своих руках исключительно.

Протекция сделалась основным критическим мотивом, направлявшим оценку лиц

и произведений. Протекция раздавала места так же точно в литературе, как и в