может быть отнесено к числу догадок, которыми удобно отстраняются

затруднения точного определения явлений. В круге, о котором идет дело, не

всегда только «баричи» старались уйти от строгих заключений и выводов, какие

необходимо истекают из теоретических положений, и не всегда только

«демократы» понимали яснее своих товарищей сущность начал и старательнее их

доискивались последнего слова философских проблем. Очень часто роли

менялись, и врагами увлечений и защитниками крайних мнений делались не те

лица, от которых всего вернее было ожидать подобных заявлений, что можно

было бы подтвердить многочисленными примерами. Дело в том, что

отличительную черту всего круга надо искать в другом месте и прежде всего в

пыле его философского одушевления, который не только уничтожил разницу

общественного положения лиц, но и разницу их воспитаний, привычек мысли, 151

бессознательных влечений и предрасположений, превратив весь круг в общину

мыслителей, подчиняющих свои вкусы и страсти признанным и обсужденным

началам. Темпераменты в нем, конечно, не сглаживались, психические и

философские отличия людей проявлялись свободно, большая или меньшая

энергия в понимании и в выражении мысли существовали на просторе, но все эти

силы шли во след и на служение идее, господствовавшей в данную минуту, которая роднила и связывала членов круга в одно неразрывное целое и, если

можно так выразиться, сияла одинаково на всех лицах. Бывали в недрах круга и

упорные разногласия,— ожесточенная борьба не раз потрясала его до основания, как мы уже говорили и увидим еще далее, но междуусобия эти происходили

исключительно по поводу прав того или другого начала на господство в круге, по

поводу водворения той или другой философской или политической схемы в умах

и упрочения за ней прав на сочувствие и повиновение. Других побуждений и

другого дела круг этот не знал. Так шло до 1845 года, когда под тяжестию

собственной своей слишком абстрактной задачи и под напором новых

общественных и социальных вопросов круг стал распадаться и распался

окончательно к 1848 году, оставив после себя воспоминания, которые еще не раз, думаем, будут обращать на себя внимание мыслящих русских людей.

XVI

Осенью 1843 года, проездом через Москву, я познакомился с Герценом (а

также с Т. Н. Грановским и со всем кругом московских друзей Белинского), которого знал доселе только понаслышке[161]. Я еще застал ученое и, так сказать, междусословное торжество, происходившее в Москве по случаю первых

публичных лекций Грановского, собравшего около себя не только людей науки, все литературные партии и обычных восторженных своих слушателей —

молодежь университета, но и весь образованный класс города — от стариков, 152

только что покинувших ломберные столы, до девиц, еще не отдохнувших после

подвигов на паркете, и от губернаторских чиновников до неслужащих дворян.

Единодушие в приветствии симпатичного профессора со стороны всех этих лиц, разделенных между собою всем родом своей жизни, своих занятий и целей, считалось тогда очень знаменательным фактом, и, действительно, факт имел

некоторое значение, обнаружив, что для массы публики существуют еще и другие

предметы уважения, кроме тех, которые издавна указаны ей общим голосом или

официально. С такой точки зрения публичные лекции Грановского, пожалуй, могли считаться и политическим событием, хотя сам знаменитый профессор, посвятивший свои чтения сжатым, но выразительным очеркам нескольких

исторических лиц, постоянно держался с тактом и достоинством, никогда его не

покидавшими, на той узкой полосе, которая отведена была ему для преподавания.

Он сделал из нее цветущий оазис науки, какой только мог. В мастерских его

руках эта узкая полоса исследования получила довольно большие размеры, и на

ней открылась возможность делать опыт приложения науки к жизни, морали и

идеям времени. Лекции профессора особенно отличались тем, что давали

чувствовать умный распорядок в сбережении мест, еще не доступных свободному

исследованию. На этом-то замиренном, нейтральном клочке твердой земли под

собой, им же и созданном и обработанном, Грановский чувствовал себя хозяином; он говорил все, что нужно и можно было сказать от имени науки, и рисовал все, чего еще нельзя было сказать в простой форме мысли. Большинство слушателей

понимало его хорошо. Так поняло оно и лекцию о Карле Великом, на которую и я

попал [162]. Образ восстановителя цивилизации в Европе был в одно время и

художественным произведением мастерской кисти, подкрепленной громадною

переработанной начитанностью, и указанием на настоящую роль всякого

могущества и величества на земле. Когда в заключение своих лекций профессор

обратился прямо от себя к публике, напоминая ей, какой необъятный долг

благодарности лежит на нас по отношению к Европе, от которой мы даром

получили блага цивилизации и человеческого существования, доставшиеся ей

путем кровавых трудов и горьких опытов,— голос его покрылся взрывом

рукоплесканий, раздавшихся со всех концов и точек аудитории.

Это единодушие похвалы за смелость профессора (смелость могла тогда

заключаться в публичном заявлении сочувствия к Европе) породило мысль у

некоторых из друзей его, что наступила настоящая минута примирения между

двумя большими литературными партиями — западной и славянофильской, спор

между которыми уже сильно разгорелся в промежуток 1840—1843 годов. С целью

свести противников и приготовить их сближение затеян был в следующем 1844

году дружеский обед, на котором присутствовали почти все корифеи двух

противоположных учений, какие находились тогда в Москве: они подали на нем

друг другу руки и объявили, что одинаково связаны служением науке и одинаково

уважают все бескорыстные убеждения, порождаемые ею. Но дипломатический

мир, когда борьба не исчерпана еще вполне, редко вносил прочные основания для

мира между людьми. Поводы к разладу между собравшимися на обед

существовали еще в таком обилии, благодаря стечению многих обстоятельств, а в

том числе и деятельности Белинского, что с окончанием, можно сказать, 153

последнего заздравного тоста на обеде все стояли опять на старых местах и в

полном вооружении [163].

Что же произошло и промежуток этих трех последних лет? Собственно,

ничего нового не произошло, а только повторилось в обновленной форме и на

других гораздо более сложных и продуманных основаниях старое явление отпора

Москвы цивилизаторской заносчивости Петербурга. Москва делала

консервативную оппозицию, на основании старых начал русской культуры,—

Петербургу, провозглашавшему несостоятельность почти всех старых русских

начал перед общечеловеческими началами, то есть перед европейским развитием.

Не раз уже приходилось обеим нашим столицам вступать в борьбу на этой почве, но никогда, может быть, спор между ними не захватывал столько вопросов

научного свойства и не обнаруживал столько талантов, многосторонней

образованности, хотя и принужден был, по обыкновению, держаться на

литературной, эстетической, философской и частию археологической аренах и

притворяться, никого, впрочем, не обманывая, невинным спором двух различных

видов одного и того же русского патриотизма, а иногда даже и пустым

разногласием двух школьных партий.

В сущности, дело тут шло об определении догматов для нравственности и

для верований общества и о создании политической программы для будущего

развития государства. Не очень точны были прозвища, взаимно даваемые обеими