достигнуть цели [291].

Не менее любопытна и душевная история, пережитая в эту же пору женою

Герцена. И ей, как и мужу ее, страшно надоела дисциплина, которую ввел и

неуклонно поддерживал тогдашний идеализм между друзьями. Наблюдение за

собой, отметание в сторону как опасного элемента некоторых побуждений сердца

и натуры, неустанное хождение по одному ритуалу долга, обязанностей, возвышенных мыслей, — все это походило на строгий монашеский искус [292].

Как всякий искус он имел свою чарующую и обаятельную силу сначала, но

становился нестерпимым при продолжительности. Любопытно, что первым

поднявшим знамя бунта против проповеди о нравственной выдержке и об

ограничении свободы отдаваться личным физическим и умственным

поползновениям был 0гарев. Он и привил к обоим своим друзьям, Герцену и его

жене (особенно к последней), воззрение на право каждого располагать собой, не

придерживаясь никакому кодексу установленных правил, столь же условных и

стеснительных в официальной морали, как и в приватной, какую заводят иногда

дружеские кружки для своего обихода. Нет сомнения, что воззрение 0гарева

имело аристократическую подкладку, давая развитым людям с обеспеченным

состоянием возможность спокойно и сознательно пренебрегать теми

нравственными стеснениями, какие проповедываются людьми, не знавшими

отроду обаяний и наслаждений полной материальной и умственной

независимости. В основе его лежало еще и уважение к физиологическим

требованиям лица, которые всего менее признавались демократическими умами, искавшими установить общие правила и начала даже и для органических и

психических отличий человека. Оно пришло по вкусу тогдашнему Герцену, выбитому из обыденной колеи московского дружеского существования, и это

обстоятельство, вместе с сохранившейся нежностью к товарищу своего детства, объясняет то высокое мнение об 0гареве, которое не раз выражал Герцен, называя

его свободнейшим человеком и умнейшей головой в России. То достоверно, что

влияние 0гарева имело неисчислимые последствия для самого Герцена, а также и

для жены его. [293]

Вся эта работа передвижения с одной точки зрения на предметы на другую, начавшаяся с появления 0гарева в Москве, в 1846 году, шла, однако же, гораздо

медленнее у Герцена, чем у его жены. Герцен не скоро отделался от

230

первоначальной философской своей закваски. Несмотря на свое отречение от

статутов идеалистического ордена, к которому принадлежал, несмотря на

попытки секуляризовать, так сказать, свою жизнь, Герцен долго и потом сохранял

на себе печать, приемы и сословные отличия своего прежнего звания. Тип

строгого учителя и нравственного проповедника остался с ним и после того, как

он сошел, так сказать, с кафедры и поселился на публичном рынке, разделяя его

волнения, ропот и жалобы. От некоторых основных начал исповедуемой им

некогда философско-моральной доктрины он никогда уже и не отказывался.

Впоследствии он даже казался, на основании именно этого первородного греха, многим умам и характерам, позднее народившимся и уже не знавшим никаких

стеснений, полулибералом и нерешительным человеком [294]. По наружности

никакой перемены в способе пользоваться своей жизнию и молодостью с ним не

произошло с тех пор, как он стоял на европейской почве. Он и прежде, не

стесняясь началами и правилами, отдавался свободно влечению мимолетной

фантазии, всякому затронутому чувству и первому впечатлению, но тогда еще у

него сохранялось в целости сознание, что он остается тем же человеком, просветленным благодатию высшего понимания жизни, каким воспитала его

среда, что он не потерял способности судить правильно о собственных

увлечениях своих, и для сохранения их не продавал своей души и многих годов ее

научного воспитания. Так же свободно распоряжался он и теперь своею

парижскою жизнию, но с вторжением в нее политических и социальных страстей

— успокоительной фикции для совести не существовало более: все эти явления

имели свои уставы, никем не проверенные, очень требовательные, а подчас и

возмущавшие непривычное к ним ухо и чувство; вдобавок они еще выдавали себя

за догматы, без принятия которых к ним и подступать не следует. Запас старых и

никогда вполне не растраченных моральных убеждений составлял у Герцена уже

ненужный к ним придаток, потерял значение регулятора мыслей и существовал

без цели, мешая уверовать в нравственную сторону предметов окончательно и не

имея силы совсем упразднить их в глубине совести как ложные и не

подтвержденные продукты одного общественного болезненного недуга.

Положение могло выйти трагическим — и впоследствии таким и вышло.

Наоборот, разложение старых теорий и представлений отразилось полнее и

решительнее на душе бедной, восприимчивой, изящной по характеру и природе—

жене Герцена, и переработало ее окончательно. Реакция против условий

московского существования началась у нее с того мгновения, когда она

почувствовала непреодолимое отвращение к буржуазным добродетелям, которые

составляли основу всего быта, окружавшего ее, но она внесла еще страсть в свою

критику. Ей уже сделались не только скучны, но и подозрительны доблести при

домашнем очаге, семейный героизм, всегда довольный и гордый самим собой, и

вечное прославление всех тех пожертвований, трудов и добровольных лишений, которые сносились перед ее глазами на алтари разных более или менее почтенных

молохов, величаемых, по ее мнению, идеями. С пробудившейся жаждой к

расширению своего существования она возненавидела нескончаемое хождение

все в одну сторону, посолонь, и объясняла устройство этой невыносимой

церемонии, походившей в ее глазах на раскольничье радение, частию тем, что она

231

необходима жрецам кружка для прикрытия их слабой, апатической, ограниченной

природы, а частию тем, что она доставляет вообще бедным инстинктам и

побуждениям потеху гордого самоуслаждения. Никогда так радикально не

относился сам Герцен к старому кружку друзей, никогда не выказывал столько

жестокости и несправедливости в приговорах над ним, никогда не отзывался о

нем с такой ненавистью, ценя, однако, даже и в спорах с старым кружком

немаловажные усилия его членов выносить жизненные тяготы времени наиболее

мужественно, благоразумно и независимо. Но все это пропало из вида его жены, заменилось какой-то наивной, незлобивой диффамацией прежних друзей, как

только приходилось вспоминать о них [295]. Жена Герцена возлагала еще на

ответственность старых знакомых и долгую скуку прежней своей жизни, между

тем как настоящей причиной этой скуки был, как скоро объяснилось, запоздалый, мечтательный и бесплодный романтизм. Несмотря на постоянное чтение

серьезных иностранных писателей, несмотря на философский говор,

раздававшийся постоянно около жены Герцена и, конечно, не щадивший никаких

иллюзий и фальшивых решений вопросов,— душа ее имела еще свои секреты, сберегала про себя тайные задачи и питалась, в самом шуме скептических

излияний, скрытными романтическими стремлениями и чаяниями. Но куда ни

обращала она свои глаза—ничего похожего на порядочный романтизм нигде не

оказывалось налицо вокруг нее. Она была счастлива в муже, в семье, в друзьях —

и страдала отсутствием поэзии, которая не сопровождала все эти благодатные

явления в той мере, как бы ей хотелось. Она предпочла бы поэтические беды, глубокие несчастия, окруженные симпатией и удивлением посторонних, и

минутные упоения — тому простому безмятежному благополучию, которым

наслаждалась. Задачей ее жизни сделалось, таким образом, обретение романтизма

в том виде, как он существовал в ее фантазии; за ним она и погналась со страстию