Под рельс звенящий
Мы ходили,
Считая вёрсты и лета,
От севера и до востока
Ни звёзд, ни бирок -
Кто таков?..
По всей дуге судьбы жестокой
Без нас не сыщешь рудников.
Ангарск ли, Куйбышев, Каховка,
Волго-Донская ли вода,
По фотокоровской сноровке -
Другие лица и года.
Мы шли и шли без соцзащиты
Сыны войны, войны иной.
Державным страхом рот зашитый
Мычал проклятьем и виной.
В Усолье мрачном
И у Лены
Под пулемётный говор вьюг
Нам правда
Разрывала вены,
Творя
Историю
Свою.
КОРАБЛЬ
Все ипостаси
Гибельного рока -
Мои:
Пацан-солдат,
Бездомник, тать,
По каторжным и беженским дорогам
Пройдя, я мог на Родину роптать.
Обрубленные руки
Что напишут?
Что мёртвый
60
Докричит издалека?
Работай, медсанбатная строка,
Избавленная жизнью от излишеств.
Прильну к земле -
Мольба со всех сторон:
«Склонись
Над красным
И над тёмным полем,
Оставь себе
В казённике патрон
И в дикость масс
Кричи о мёртвых нас,
Пока храпит
Стреноженная воля».
Исполню всё, что требуете вы,
Гулаговцы,
Бездомники,
Солдаты.
Как пуля в пулю, -
С вами!
Дата в дату -
Прошел по рубежам по болевым.
Все вами недожитые лета
В груди моей не для другого раза.
Я рядом с вами шёл, не по пятам,
По зову сердца шёл,
Не по приказу.
Как колос из земли -
Я весь из вас!
А лира, что ж,
Поэт - он ближе к Стеньке.
Есть те,
Что не уступят мест у касс,
А я своё не уступлю - у стенки.
Так много мыслей,
И одна другой
Полыннее.
Веками так нам пето, -
Как с бубенцом,
Что бьётся под дугой,
Мы свыклись с тем,
Что царь
Убил
Поэта...
Мы в шорах,
Братья,
Милые, мы в шорах:
От кривды,
Не от правды мы седы,
Что бойню порождает лютый ворог,
А грешных судят
Правые суды.
61
Из века в век кочующая мразь
Бьёт чистоту,
Уничтожая нравы.
Девиз дельцов:
Дыши - как в дождик травы.
Иначе - пуля.
Выше не вылазь.
И вот уж мне определяют место:
«Романтизируй. Воспевай прогресс.
Нам о тебе
До донца всё известно.
Мы над тобой цари,
Твой суд и крест».
...Забыв одно,
Что в самый трудный час,
Припав к погостам тайным,
К обелискам,
Гулаговцы,
Солдаты,
Лишь на вас
Равняю путь
Далёкий свой и близкий.
Корабль моей судьбы
Через ненастья
Идёт еще.
И, дерзостью дыша,
Я понял:
Где идея выше власти -
Пригвождена
К распятию
Душа.
Вот почему
В года большой неволи
Хрипящее ронял:
«Ку-ка-ре-ку!
Реку
Грядущую
Свободу-долю!
Ко-пе-еч-ку
По-дай-те
Ду-ра-ку...»
Хрипел -
В карьерный известняк,
Сдыхал,
Со всей страною
Надрываясь вместе.
Но зов мой
На-гора не долетал
Сквозь горизонт
Рудничного созвездья.
62
ШАГ ТРЕТИЙ
Мне всегда нравились стихи Варлама Шаламова - даже больше, чем
рассказы. Подобно прозревающему слепому, он открывает для себя в сти-
хах мир. Сначала на ощупь... Потом вдруг видит на оттаявшей скале цве-
ток, учится распознавать запахи, краски. И вот уже для нас с такой же
силой звучит симфония жизни. В стихах Шаламов именно поэт. А в рас-
сказах - аналитик.
Михаил Сопин прозы вообще не писал, поэт и аналитик в нем сливают-
ся, а с годами аналитик стал преобладать.
Есть ещё один очень важный момент: Сопин пишет на несколько де-
сятилетий позже. Колымский страдалец исторически не мог видеть того,
что открылось последующему поколению. С тех пор общественное созна-
ние ушло далеко вперёд. Уже издан «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына,
раскрыты архивы НКВД...
В конце восьмидесятых двадцатого века в полный голос о лагерях ещё
не говорили, и Московское издательство стихи Сопина на эту тему отмело.
А он входит в неё все глубже. Поначалу это ещё не раскрытие темы - ско-
рее её предчувствие в знакомом песенно-образном строе:
На холме три тополя, три ракиты...
Без весла, без шеста я плыву на плоту...
Но чем круче сворачивает он с освоенной дороги, тем труднее не увяз-
нуть в трясине. Стихи теряют прозрачность, становятся громоздкими, тя-
желовесными, перегружены «непоэтичными» подробностями.
Я уже отмечала удивительную способность Михаила вживаться в про-
шлое. По намёку он способен вновь увидеть пережитое, как на фотографии.
Однажды по запаху огуречной травы в нашем огороде восстановил полно-
стью картину детства, описал, где эта трава росла, как её готовили для еды...
Вот он берёт старое, бросовое, казалось бы, стихотворение, находит
удачную строку - по ней, как по проводнику, возвращается в полузабытое
состояние... Но тогда ещё не было мастерства. А теперь - надо же! - полу-
чается свежо и интересно.
Первые годы после освобождения - психологическое, даже физиологи-
ческое неприятие прикосновения к лагерной теме. Чтобы описать прав-
диво состояние заключённого, надо было снова влезать в его шкуру. А
организм отторгал: невозможно жить и дышать так, как «это было там».
Но незримое присутствие этой «шкуры» все равно постоянно ощущалось:
И боль моя становится не болью,
А частью жизни, сросшейся со мной.
В то же время возвращение к тому состоянию сулило возможность
освободиться, скинуть с себя эту шкуру. Но она не сползала, приходилось
сдирать вместе с кожей:
А на тёмном стекле
Обнажённо,
До резкого света:
Ирреальная явь,
Тёмно-красные слезы мои.
63
Подстёгивало осознание, что он всё же должен сказать за тех, кто «не
дополз, упал, не додышал»: «Кто не жрал наркомовского хлеба, не сможет
передать его вкус и запах. Говорить надо сейчас. Можно и потом, но потом
будет другое».
...Каждый вечер Миша приносит мне новые пачки стихов. Я снача-
ла прочитываю добросовестно, но в какой-то момент останавливаюсь и
дальше не хочу. Возникает потребность поберечь себя и читателя. Пред-
лагаю сокращения, указываю на непонятность для аудитории некото-
рых строф:
- За разъяснениями надо обращаться в специальные справочники!
Миша молча сгребает листы:
- Дети разберутся!
Я понимаю, что сейчас должна проявить внимание и терпение, но...
иду на кухню и принимаюсь за приготовление ужина.
Спорим из-за уголовного жаргона, который я требую убрать - либо,
в крайнем случае, делать сноски. Сходимся на компромиссах. Теме еще
нужно вылежаться, отстояться, на это потребуются годы.
В поисках энергетики стиха поэт ищет новые выразительные сред-
ства, появляются словообразования типа: «слепо-зряще», «вожделю-
бы», «всезапойные катастрофы», «со зрачками-зонтами», «крестико-
звезды»...
(Сейчас искала это словосочетание и прочла в стихотворении конца
80-х: «На лице моём синем-пресинем СТАВЯТ крестико-звезды, Россия».
Заметьте, тогда поэт ещё выводит Россию из-под удара, обращается к
ней как бы жалуясь. Пока ещё она - высшая инстанция: кто-то ставит
крестико-звезды, а она, Россия, должна рассудить. Через несколько лет
он поправит: «СТАВИТ крестико-звезды РОССИЯ», без запятой в середине
строки).
Пока для него самое страшное - «слепо-зряще и жутко реял идол во-
ждя», «садистские дознания в подвалах» и смак, с которым «дяди» из НКВД
ломали подросткам кисти рук. Пройдет немало времени, прежде чем поэт